ЕЛЕКТРОННА БІБЛІОТЕКА ЮРИДИЧНОЇ ЛІТЕРАТУРИ
 

Реклама


Пошук по сайту
Пошук по назві
книги або статті:




Замовити роботу
Замовити роботу

Від партнерів

Новостi



Алфавитный указатель по авторам книг

> Книги по рубрикам >
Книги > Ф > Мошенничество по действующему русскому праву - Фойницкий И.Я., С.-Петербург, 1871

Алфавiт по авторам :
| 1 | 2 | 6 | 8 | А | Б | В | Г | Д | Е | Ж | З | И | К | Л | М | Н | О | П | Р | С | Т | У | Ф | Х | Ц | Ч | Ш | Щ | Э | Ю | Я |


Мошенничество по действующему русскому праву - Фойницкий И.Я., С.-Петербург, 1871

I. Обман мошенничества как побуждение другого лица к деятельности. Так наз. преступное бездействие. Состояние действительного обольщения (§§ 61-64)


§ 60. Признание, что определенное преступное последствие произошло по вине лица, есть утверждение наличности причинной связи последствия 1) с волею виновника и 2) с действием его (imputаtio juris,— imp. fаcti). Мы уже рассмотрели первый элемент вменения и видели, что преступное последствие в мошенничестве должно иметь свою причину в знании и воле деятеля. Переходим к второму.

Вопрос о соотношении внутренней и внешней причинной связи, imput. juris и imput. fаcti, до сих пор не нашел себе удовлетворительного решения в трудах криминалистов. Обыкновенно необходимость определенного соотношения между ними совершенно игнорируется; от того то нередко говорят о причинной связи с последствием таких действий, в которых вовсе нельзя видеть внутреннюю причину его, подвергая деятеля ответственности как скоро, в какой бы то ни было момент, на его стороне явятся и внутренние условия преступности. Здесь, конечно, есть причинная связь, но чисто внешняя, не имеющая ровно никакого значения для юридический оценки действия. О причинах же в юридическом смысле может быть речь только тогда, когда они и с внутренней стороны представляли условия преступности; все остальные, хотя бы они состояли в человеческих действиях, безразличны с точки зрения уголовного права и не могут получать юридического значения вследствие обстоятельств, начавших свое существование после возникновения их. Согласно сказанному, мы во всем последующем изложении понимаем под причинами те только действия человека, которые стоят с последствием не только во внешней, но и во внутренней причинной связи.

Более сложный, чем в других преступлениях, так как последствие мошенничества происходит получением согласия потерпевшего на уступку его имущества и, след.; предполагает посредствующие интеллектуальные силы, направленные на произведение его, вопрос причинной связи в мошенничестве распадается на четыре отдельные вопроса, из которых каждый обнимает один из необходимых составных его элементов, а именно; 1) о причинной связи между действием виновного и действием обманутого; 2) об отношении обманутого к потерпевшему; 3) о соотношении между действием обманутого и правонарушительным результатом и 4) о соответствии имущественный потери на одной с имущественною прибылью на другой стороне. Рассмотрим каждый из них в отдельности.

§ 61. Действие виновного только в таком случае может быть признано причиною действия потерпевшего, когда оно побуждает его совершить какие либо действие или упущение. Напротив, когда вследствие деятельности виновного потерпевший только не удержался от какого либо действия или упущения, которое он хотел совершить без всякого влияния виновного, то хотя иногда и может быть речь о причинной связи действия виновного (позднейшего) с последствием, но не с действием потерпевшего.

Признак побуждения (Verleitung) как условие мошенничества указан впервые баварским уложением 1813 и развит подробно примечаниями к нему и статьями Кукумуса. Но мы принимаем его не в том смысле, который был известен Фейербаху и благодаря которому против него восстала вся германская юридическая литература новейшего времени. По Фейербаху, для преступности обмана необходимо, чтоб он представлял побуждение для заключения цельной сделки, к даче обязательства в смысле ст. 1688 нашего Уложения; поэтому обманы при исполнении обязательств за редкими специально указанными в законе исключениями выделялись отсюда. Это ограничение не имеет ни логических, ни бытовых основ; с одной стороны, преступность обмана не зависит от того, нарушается ли им имущественные право потерпевшего раньше или позже, при заключении или при исполнении договоров; с другой — общественная опасность обмана не изменяется с изменением моментов выполнения его. Остается таким образом признать достаточным всякий обман, который составляет побуждение для какого бы то ни было правонарушительного действия или упущения потерпевшего.

Побуждением в указанном, смысле он может быть признан: а) Когда обман производится раньше действия или упущения потерпевшего. Поэтому обман, следующий за таким действием, не составляет причины его. Как ни ясно, по-видимому, это начало, но оно весьма нередко забывается нашей практикой. Это заметно и в решениях кас. угол. департамента, приведенных нами в пример смешения утайки с мошенничеством; их можно дополнить делом Сниткина, который, взяв вперед деньги с Авдеева, платья ему не сшил и в получении денег заперся; к нему был применен 2 п. 174 ст. Уст. о Наказ., между тем. как запирательство в получении денег совершено после получения их (III, 698). Впрочем, кас. практика представляет также примеры верных решений; укажу замечательное в этом отношении дело Докунина. Он признан виновным в том, что, получив 3 р. от Мартынова за купленные им съестные припасы на 30 коп., 2 р. 70 к. не сдал обратно под тем ложным предлогом, что Мартынов должен ему три рубля; съезд применил 173 ст. Уст., но сенат нашел эту квалификацию не верной, заметив, что действие Докунина может быть рассматриваемо лишь как проступок, предусмотренный ст. 177 Устава [1] (к. р. III, 685).

Благодаря этому признаку, мошенничество не имеет места в тех случаях, когда виновный ложно запирается на суде в своей обязанности относительно другого лица, т. е. ложно отрицает на суде наличность какого либо имущественного права на стороне потерпевшего. Здесь обман производится после получения имущества и судебное решение не установляет, а только признает существующие отношения. Что же касается неправильных исков, то выделение их из мошенничества основывается на другом начале.

б) Обман, относящийся к безразличным обстоятельствам сделки, не может быть рассматриваем как побуждение потерпевшего к совершению какого либо действия или упущения. Я уже имел случай сказать несколько слов об этом условии уголовно-преступного обмана (§ 39) и заметил, что безразличными для деятельности должно признать все те обстоятельства, которые не составляют в глазах потерпевшего эквивалента за выдаваемое им имущество или за заключаемую сделку о передаче, уступке его. Согласно сказанному, область безразличных обстоятельств слагается: 1) из всех тех лживых заверений и утверждений, которые дозволили себе стороны до момента окончательного заключения договора и которые не вошли в него как его необходимые условия или составные части. Наиболее интересны в этом отношении обманы, совершаемые не для выманивания чужого имущества непосредственно, а для отвлечения лица от заключения сделки с другим, чтобы таким образом гарантировать более заключение им сделки с собою: напр., торговец, желая залучить покупателя в свою лавку, клеймит своих сотоварищей по торговле эпитетами мошенников и надувателей, сознавая лживость подобных уверений; А.. зная что Б. хочет дать денег в займы В. и желая вместо него получить от Б. эту сумму также в заем, клевещет на В. и таким образом, достигает, что Б. отказывается от своего первоначального намерения, а затем дает деньги в заем А. Анализируя отношение такого обмана к действию обманутого, мы видим: он направляется не на побуждение его к действию или бездействию, состоящему в уступке обманщику какого либо имущества, а в побуждении его не совершать такого действия или бездействия в пользу другого лица; действие же, состоящее в уступке имущества, вызывается другими причинами, так что обман тут ни при чем. Ясно, след., что за таким обманом нельзя признать условий, необходимых для мошеннического обмана. 2) Даже обстоятельства, входящие в состав сделки, должны быть признаны безразличными, если они не составляли в глазах обманутого эквивалента за выдаваемое имущество, так что он согласился бы на вступление в сделку и передачу своего имущества даже если бы знал в момент совершенного им действия действительное положение таких обстоятельств; это в самом деле свидетельствует, что побуждением к его действию является не обман, а другие совершенно независимые от обмана причины и что, следов., уступка имущества произошла по его свободному и непринужденному согласию.

в) Понятию безразличных обстоятельств пытались придать через чур широкий и неверный объем в виду того, что не знали, как быть с обманом в так назыв. неопределенных качествах вещи, каковы добротность или недобротность, хорошее и дурное и т. под. Говорили, что подобное общее расхваливания товара по причине своей относительности и неопределенности не могут никого обмануть [2], отрицая таким образом причинною связь между ними и действием потерпевшего. Но такой взгляд стоит в явном противоречии с началами гражданского права, по которым в случаях этого рода признается имущественная ответственность, очевидно невозможная при отсутствии причинной связи. Мы можем обойтись без этой натяжки, так как по нашей теории неприступность подобных случаев объясняется гораздо естественнее: здесь нет обмана в фактических признаках вещи, а только ложное указание личных мнений виновного относительно этих признаков.

г) Для признания обмана побуждением к действию все равно, рассматривается ли определенные ложное указание по общепринятым взглядам как мотив действия или упущения потерпевшего, или нет. Требование этого признака [3] есть лишь видоизменение теории, согласно которой для признания обмана уголовно-преступным требуется, чтоб распознание его превышало мерку нормального благоразумия вообще; выше (§ 48) мы показали, что она не может выставить в пользу себя ни логических, ни положительных основ.

Наконец, д) действие виновного только в таком случае можно признать побуждением для действия потерпевшего, когда им искажается истина или поддерживается ошибочное представление в другом лице для склонения его к какому либо действию или бездействию [4]. Если, напротив, получающий чужое имущество не оказывает никакого влияния на возникновение в передающем ошибочных представлений о фактах», то последний должен винить самого себя, если он, руководствуясь только собственными наблюдениями, ошибся в них и хотя в случаях такого рода без изъявления получающим согласия получить чужое имущество потеря последнего не возможна, но действие его не представляет условий обмана: в нем нет искажения истины; вина его состоит только в том, что он дает удобство другому распоряжаться своим добром по собственному усмотрению, не препятствуя наступлению вреда, но и не вызывая (непобуждая) правонарушительного действия или бездействия потерпевшего. Другими словами: мошенничества нет, если обогащающийся на счет чужого имущества относится совершенно отрицательно к возникновению у передающего ошибочных представлений о фактах, хотя бы последние в глазах его составляли эквивалент за передаваемое имущество.

Так разрешается вопрос о «преступном бездействии» в мошенничестве; но спрашивается, можно ли говорить о бездействии как о способе действия преступлений вообще, можно ли сводить причину преступных последствий к отрицательному отношению к ним лица?

§ 62. Напомним прежде всего общеизвестное деление преступлений на преступные действия и упущения, принятое и нашим законодательством (ст. 1 Улож.). Первые представляют собою посягательство на произведение каких либо изменений в сфере юридических отношений, которые охраняются уголовным законом; для наличности совершения их требуется какие либо последствие, вызванное, произведенное преступною деятельностью. Вторые, напротив, состоят в неисполнении каких либо обязанностей, лежащих на виновном, исполнение которых вынуждается угрозою наказания; при чем совершенна безразлично, лежат ли на виновном такие обязанности относительно частного лица, общества или государственной власти.

Этими существенными признаками действия и упущения условливается также и тот способ действия, который может быть пригоден для названных групп. Упущение, центр ответственности которого лежит в неисполнении обязанности, предполагает нормальным способом действия пассивное, отрицательное отношение виновного к лежащей на нем обязанности, хотя, впрочем, существо его не изменяется, если бы даже виновный произвел какие либо положительные акты в обход обязанности. Так, напр.; не освещение улиц в местах, где это предписано, останется упущением, хотя бы виновный не только не позаботился об освещении ее, а даже снял фонарь и унес его в свою квартиру, позаботился завести знакомство с органами городского хозяйства, наблюдающими за освещением, с тем, чтобы гарантировать для себя безнаказанность в случае неосвещения, и т. под. Следовательно, упущение может быть совершено как бездействием, так и положительным способом действия.

Но можно ли говорить о преступном бездействии там, где ответственность лица определяется произведением им какого либо последствия, запрещаемого уголовным законом? Утвердительный ответ на этот вопрос считает несомненным теория, по которой существование на стороне виновного каких бы то ни было обязанностей относительно потерпевшего придает не воспрепятствованию им каких либо последствий значение произведения их [5]; но криминалисты этого направления не могли условиться, каковы должны быть обязанности, дающие неотвращению вреда характер причинения его. Но даже если ограничиваться, как делали позднейшие представители этого направления, теми обязанностями, которые специально указывались в уголовных законах как вызывающие наказуемость за не устранение преступных последствий, все же остается не разъясненным и совершенно непонятным: каким образом не отвращение вреда можно сравнивать с причинением его. Только во втором последствие имеет своею причиною в действии виновного, в первом же причины его иная и если здесь назначается наказание, то деятельность виновного обрисовывается как преступное упущение; след., из наказуемости его в одном случае невозможно заключать о наказуемости в другом.

Видя невозможность карать бездействие как самостоятельный вид преступления если на то нет специальных узаконений, другие теоретики замечают, что последних для этого во все ненужно и что бездействие запрещается тем же законом, который карает положительное действие, производящее какой либо преступный результат. Запрещая его (результат), говорят они, закон безразлично защищает все те способы, которыми он может быть произведен, т. е. как содеяние, так и бездействие. Очевидно, однако, что в справедливости этого ответа не может представиться сомнений [6] только тогда, когда будет доказано, что бездействие, которое рассматриваемое мнение желает подвергать наказанию, представляет наличность тех же условий причинной связи его с последствием, как и содеяние. Но криминалисты этого направления, находящие необходимым отдельное рассмотрение содеяния и бездействия как двух самостоятельных видов способа нарушения, запрещаемого законом, должны были согласиться, что чистое бездействие, т. е. совершенно пассивное отношение деятеля к последствию, исключает наличность причинной связи; они отказались искать ее в существовании каких бы то ни было обязанностей виновного к потерпевшему, сознаваясь, что не отвращение нарушения и произведение его—две вещи различные. И так как бездействие формулировалось у них как произведение преступного последствия, то они параллельно с отрицательными требовали положительные действия, рассматривая их не как части одного действия, а как два различные действия, связываемые лишь единством последствия; эти положительные действия, по их мнению, превращают не отвращение преступного последствия в произведение его. С этим согласны все новейшие криминалисты; у бездействия в его чистом виде, без таких положительных действий, они единогласно отрицают причинную связь с последствием. Вопрос состоит только в том, каково должно быть предшествующее бездействию положительное действие, превращающее не отвращение его в произведение его.

Обыкновенно ответ на этот вопрос формулируется так: всякое положительное действие— дозволенное или недозволенное, умышленное или неумышленное — которое было причиною опасного состояния тех или других правоотношений, обязывает совершившего его устранить положительною деятельностью эту опасность, если он не хочет, чтоб последствие было отнесено на счет его вины. Причем ближе условия преступности бездействия определяются следующими признаками: а) виновный должен знать о произведенном им опасном состоянии; б) он должен— требуют некоторые—не только произвести опасное состояние, но и устранить силы, могущие воспрепятствовать нарушению того блага, которое он поставил в опасность; в) потерпевший вследствие положительного действия виновного должен быть поставлен в невозможность своими собственными силами выйти из такого опасного состояния, и г) оно должно быть произведено положительным воздействием виновного на какие бы то ни было отношения, при чем безразлично, создаются ли необходимые для того силы деятельностью самого виновного, или он направляет лишь существующие силы на определенное последствие и дает им возможность действовать. Напротив, когда лицо предоставляет естественные силы их нормальному ходу без всякого воздействия на них, то хотя бы в окончательном результате эти силы, вместе с произведением преступного последствия, приносили выгоду такому лицу, о причинной связи его с направлением и последствием их не может быть речи [7]. Однако, не все криминалисты, знающие содеяние и бездействие как возможные способы произведения запрещаемых нарушений, согласны в объеме тех случаев, которые входят в понятие бездействия. У одних под ним подразумеваются все те случаи, когда деятельность лица слагается из ряда положительных и отрицательных действий, так что первые производят опасное положение, вторые не отвращают его. Но с полной строгостью этот взгляд не проведен нигде, так что напр. никто не считает бездействием поступок лица, которое поставило яд на стол своего врага и затем удалилось, не воспрепятствовав выпить его; довольствуются, обыкновенно ясно не высказывая этого взгляда, требованием, чтоб причиняющее опасное состояние положительное действие не было произведено именно в намерении совершить определенное преступление. Другие (Меркель и Таганцев), напротив, видят не бездействие, а положительное действие во всех тех случаях, когда виновный хотя без намерения совершить преступление, произвел какой либо акт, давший первый толчок ряду причин, приведших к правонарушительному результату; если ему виновный не воспрепятствовал, то эти криминалисты признают его причиною преступления, притом причиною умышленною, когда в момент бездействия он удержался от положительных актов именно с намерением, чтоб дать возможность возникнуть преступному последствию. Но эти криминалисты не указывают, какое должно существовать различие между таким положительным действием и тем, которое производит опасное состояние, не отвращение которого рассматривают как бездействие [8].

Все эти подразделения, в которых не могут сойтись даже два криминалиста, различные более или менее произвольные исключения и неточные основы ответственности в бездействии [9] должны убедить каждого беспристрастного наблюдателя, что вопрос о нем доставлен на совершенно ложную почву.

С одной стороны, все криминалисты, трактующие в новейшее время о преступном бездействии, единодушно соглашаются, что причинная связь, а потому и материальное основание наказуемости лежит не в бездействии самом по себе а в предшествующем ему положительном действии. Отсюда, казалось, было бы гораздо проще выбросить совершенно преступное бездействие— термин, который может привести к массе недоразумений—и, отказавшись от рассмотрения положительных и отрицательных актов как отдельных способов действия, одинаково могущих будто бы произвести преступное последствие, потребовать для наказуемости положительное действие и допускать бездействие лишь как одну из ступеней его [10]. От такого изгнания бездействия как самостоятельного понятия из науки последняя ничего не проиграет— кроме разве одного лишнего замысловатого «ученого» термина,— а напротив выиграет в упрощении своего предмета.

Любопытно проследить, как часто к этой мысли подходили лучшие представители уголовного права, которые однако не решались вполне отказаться от этого детища схоластики.

Люден, разбив теорию уравнения нарушений с не воспрепятствованием нарушении, возлагаемым какою либо обязанностью, провозглашает общее правило, что о преступном бездействии может быть речь лишь тогда, «если последствие происходит именно вследствие бездействия, а не других причин», так что о преступности его может быть речь лишь под условием, чтобы без него преступное последствие не могло произойти (Аbhаndl. II, 226); при этом под бездействием он разумеет как самое бездействие, так и предшествующее ему положительное действие. Ясно, что причинная связь здесь сводится на последнее, а не на первое. Круг идет еще дальше и называет бездействие «составною частью положительного способа действия» (Аhаndl. 1855, II, ст. 21 и сл.). Глазер не признает преступного бездействия в том случае, когда виновный предоставляет естественные силы их нормальному ходу не препятствия наступлению правонарушения (Аbhаndl., стр. 387). Еще ближе подходят к истине Меркель и Таганцев, относя к положительному действию многие случаи, которые их предшественниками ставятся в ряду преступного бездействия. И однако все они предпочитают вращаться в заколдованном— По их собственному сознанию—кругу и не решаются сделать маленького решительного шага, который внесет в науку больше простоты и естественности, избавив ее от массы самых произвольных исключений.

И так, я позволяю себе потребовать, чтоб наука совершенно вычеркнула преступное бездействие как самостоятельную форму преступления и говорила, как велит логика понятий, только о положительном способе действия при нарушении правоотношений, определив его юридические границы причинною связью с последствием.

Мне могут возразить, что все новейшие криминалисты согласны, что между содеянием и бездействием нет, генерического различия; что к тому и другому они стремятся применять одинаковые начала о причинной связи; что разделение их делается лишь для достижения возможности прочнее ориентироваться в каждой из этих форм; и что таким образом это разделение, разлагая сложное понятие на простые, есть шаг вперед сравнительно с смешением их.

Но возражение это страдает значительною долею софистической закваски. Разложение сложных понятий на их простые элементы — дело прекрасное, но только под тем условием, чтобы эти отдельные элементы на самом деле представляли какие либо особенности между собою; если же они до такой степени сливаются одно с другим, что даже невозможно указать между ними в объем определении мало мальски резкой границы, и все различие их ограничивается тем, что заключительные акты содеяния с внешней стороны представляются положительными, а бездействия — только с внешней стороны отрицательными, то разъединение их является совершенно бесплодным и даже вредным в том смысле, что на эту непроизводительную работу затрачиваются лучшие силы науки. А это именно мы видим в разграничении содеяния и бездействия. К чему в самом деле сводится последнее? К положительному действию. На чем строится его причинная связь с последствием? На положительном действии. Есть ли возможность указать точные границы между ними? Желающих убедиться в противном отсылаю к Таганцеву, I, № 72. Следовательно, отдельное рассмотрение содеяния и бездействия не имеет логического оправдания. Этим для науки вопрос покончен. Но не приносит ли оно важную практическую пользу, в виду которой необходимо удержать его даже в ущерб началам здравой логики?

Практическая польза отдельного рассмотрения содеяния и бездействия могла бы быть признана только в том случае, когда бы оно содействовало лучшему уяснению понятий, с которыми приходится иметь дело. Для юриста смысл этой фразы таков: его следует удержать, если оно может доставить прочные начала, которыми объяснялись бы объем содеяния и бездействия в отдельности и именно в том виде, который важен для юридической оценки деяния, и их наказуемость. Между тем стоит проследить историю этого учения, чтобы убедиться в противном. Внесение термина «бездействие» подало повод отожествить произведение нарушения с не воспрепятствованием его, и много здоровых сил науки было потрачено на то, чтобы разбить это недоразумение, порожденное разделением их. Да и в настоящее время деление это нисколько не уясняет существа дела; в нем по-прежнему таится замаскированное признание, что бездействие может быть средством правонарушения само по себе, без всякого положительного участия виновного. Что иное, в самом деле, означает термин «бездействие»?

Не трудно отыскать и тот внешний повод, который вызвал рассматриваемое деление. На Фейербаха, очевидно, беды взваливать нечего: под Unterlаssungsverbrechen он разумел упущение, а не бездействие. Если впоследствии и бездействие начали обсуживать по началам обязанности, лежащей на виновном, то эти старые недоразумения уже опровергнуты и с ними мы не хотим более иметь дела. Нас интересует только теперешний мотив, побуждающий современных нам криминалистов удерживать это деление. Позволяем себе видеть его в следующем простом обстоятельстве.

Есть случаи, где преступное последствие, долженствующее произойти от положительного действия, отделяется от него более или менее продолжительным промежутком времени. Этот промежуток затрудняет разрешение юридического вопроса о причинной связи, что еще более усиливается, когда положительное действие лица, составляющее действительную причину его, с внешней стороны является дозволенным, не преступным. Легко видеть, что все или по крайней мере большинство случаев бездействия носит именно этот характер. И вот эта именно дозволенность положительного действия, стоящего в значительном отдалении от последствия, удерживала криминалистов объявить его наказуемым и побудила их внести в причинную связь последующее бездействие лица, объявив в нем истинную субъективную и даже объективную основу наказуемости.

Но раз дробить подобным образом действие человека невозможно; оно имеет значение только в таком случае, когда оно рассматривается в совокупности всех входящих в неги актов, направленных к произведению определенного последствия. Два — подобного признака не лишены и те деяния, которые без всяких споров относятся к положительному действию. И здесь не только последствие может стоять в значительном отдалении от действия, но даже это действие вначале может быть дозволенным, непреступным, лишь впоследствии получая этот характер. А. подкупил Б. на совершение кражи; действие А. становится преступным только после совершения кражи Б. (или покушения на нее). Но следует ли признать деяние А. бездействием только потому, что кража не произошла бы если бы он после подкупа отговорил Б. от совершения ее? А подобных случаев можно представить себе бесчисленное множество.

Таковы в беглых чертах те логические соображения, которые можно представить против бездействия как самостоятельной формы преступления. С другой стороны, мы видим подкрепление нашего взгляда и в законодательствах. Они знают только деяние и упущение, а бездействия вовсе не знают. Приверженцы оспариваемого направления не соглашаются с этим, говоря, что под деянием закон разумеет как положительное действие, так и бездействие. Однако это толкование не убедительно; под деянием закон разумеет лишь такой акт, который ставит деятеля в причинную связь с преступным последствием, и вовсе не дробит его на действие и бездействие.

§ 63. Таким образом, не дробя человеческой деятельности на излишние клетушки, выбрасывая все излишние подразделения ее, мы требуем, чтоб она рассматривалась во всей своей совокупности; и так как в таком случае в состав ее могут входить как положительные, так и отрицательные с внешней стороны акты, необходимые для произведения определенного результата, то необходимо придавать значений и тем и другим, оценивая их меркою причинной связи.

Начала последней принимаются нами в том виде, как они существуют в науке. Причинная связь, по нашему мнению, имеет место не только когда сам виновный создает силы, вызывающие последствие, но и направляет существующие уже силы на это последствие. Но простое невмешательство посторонней силы, вмешательство которой необходимо для воспрепятствования нарушения, не составляет произведения ею этого нарушения [11]. Причем в уголовно-юридической оценке, в силу ее обязанности ограничивать свою область видимой несомненностью, должно обращать внимание лишь на ближайшие причины явления, лежащие в человеческой деятельности, и особенно не ставить его ответственным за последствие деятельности тех лиц, которые являются причиною его через посредство свободного следования им других лиц, которым преступное последствие не было в точности указано и только могло быть выведено ими самими как следующее из деятельности первого лица повод деятельности [12]; — с другой стороны нет причинной связи в уголовно-юридическом смысле, когда совместно с действием, но независимо от участия деятеля привходит сила посторонняя, являющаяся действительною причиною преступного результата; здесь деятель отвечает лишь за произведенное до участия этой посторонней силы [13].

Заручившись этими простыми началами, составляющими логический вывод из общепризнанных в науке, попытаемся рассмотреть те случаи мошенничества, которые совершаются так назыв. бездействием. Это еще нагляднее покажет нам, что выставлять для них особые начала, или создавать из «бездействия» особую форму преступления нет ни малейшей необходимости.

Обман, видели мы, распадается на обман словом и действием. Последний производится или обманчивыми поступками относительно предмета мошенничества, или другими обманными уловками. В них словесное заявление лжи не составляет необходимого условия, так что они могут быть совершены и умолчанием, но только потому, что обманное действие служит таким же пригодным способом искажения истины, т. е. настолько же пригодною формою обмана, как и словесная ложь.

Другой случай, когда умолчание, входя в действие виновного, имеет значение утверждения, это тот, где виновный с обманутым условились придавать умолчанию значение определенного утверждения; все равно, составлялось ли это условие особо или предполагается само собою по характеру данных отношений. Здесь умолчание об истине и пользование ошибкой становится обманом не потому, что виновный нарушает такое условие, а потому, что этим условием, уговором за молчанием признается определенное положительное значение: это есть условная форма утверждения или отрицания так само как звуки словесной речи. Подробнее об этом случае см. § 42.

С точки зрения вопроса о причинной связи весьма важно отличать случаи, где умолчание получает значение определенного утверждения вследствие особо уговоренного условия, от тех случаев, где это значений предполагается характером возникающих отношений (сделки). Во-первых, безразлично, предложил ли сам виновный или другое лицо придавать молчанию определенное значение; действие потерпевшего здесь производится вследствие молчания, имеющего положительное значение, которое таким образом составляет причину действия ошибающегося. Во-вторых, напротив, существенное значение имеет то обстоятельство, предлагается ли сделка самим виновным, или он только соглашается принять предложение потерпевшего. Делая предложение, фактом его он возбуждает в другом лице ошибочное представление относительно обстоятельств, необходимо вытекающих из такого предложения; действие потерпевшего здесь, следов., является прямым результатом совокупного действия виновного, выражающегося в предложении сделки и умолчании. Но хотя предложение сделки, инициатива ее большею частью придает молчанию об истине значение положительного утверждения, однако это начало должно быть подвергнуто некоторым ограничениям, на том основании, что, как я заметил, для причинной связи действие виновного должно представлять собою побуждение для действия потерпевшего предложением лживых фактических основ для него. В этом отношении необходимо различать те обстоятельства, которые становятся содержанием обмана. Если он касается предметов, за которые предлагающий сделку хочет получить чужое имущество, то инициатива составляет достаточное побуждение другого к какому либо действию; если напротив предметы эти принадлежат другой стороне, которая не знает их признаков и предлагающий сделку для выманивания их умалчивает об них, то в таком поступке нельзя видеть обмана: потерпевший не мог ожидать, что его предметы более известны другому, чем ему, и потому предложение сделки доставляет ему лишь возможность действовать согласно собственному желанию. С этой точки зрения должно обсуживать и случай получения вдвойне уплаты одного и того же долга; если получивший его обращается за вторичной уплатой к должнику при таких условиях, что последний не знает о получении, то фактом требования заявляется будто долг не получен, т. е. производится обман; если же должник по ошибке приносит во второй раз уже оплаченный долг и, не спрашивая состоит ли он в долгу или нет, дает ему сумму денег, то принятие их хотя и установляет гражданскую ответственность, но не уголовную наказуемость за обман: принявший не искажал истины и получил выгоду не посредством обмана, не побуждая потерпевшего к выдаче себе его имущества, а вследствие ошибки. Следовательно, принимая предложение получить что либо, получающий хотя и пользуется имущественной выгодой и причиняет имущественный вред другому лицу, но действие потерпевшего вызвано его собственною ошибкою, так что она, а не действие виновного составляет побуждение его. При этом, конечно, нужно отличать обман действием от пассивного отношения к искажению истины.

Несколько примеров пояснят нашу мысль.

А. обращается к Б. с предложением отдать ему в наем определенный участок земли, на что Б. соглашается и уплачивает А. условленную сумму денег. Оказывается затем, что отданная в наем земля не принадлежала А. и ею он не мог распоряжаться. Здесь умолчание о непринадлежности земли равносильно утверждению принадлежности вследствие предложения заключить сделку на эту землю и составляет причину действия Б., так как последнее вызвано им.

Напротив, Б., думая, что А. имеет на землю право распоряжения, приходит к нему и дает деньги; хотя и здесь молчание равносильно утверждению; противного вследствие согласия на сделку, но действие Б. вызнано ошибкою, происшедшею от других причин, а не от действия А., который виновен лишь в том, что не воспрепятствовал развитию этих причин; здесь поэтому нельзя видеть причинной связи его с действием Б.

А. приходит в лавку Б. и требует 5 ф. кофе; Б. дает ему 4 ¹/2 ф., получая деньги за все пять. Здесь должно признать причинную связь действия Б. с действием А., а) потому что открытие общественной торговли равносильно объему предложению вступать в сделки по данной отрасли торга; б) поступок Б. есть не только умолчание об истине, а положительный обман действием, лживый поступок.

Юридическое значение умолчания, т. е. рассматривание его как положительное утверждение, ограничивается— видели мы—лишь немногими обстоятельствами сделки, необходимо предполагаемыми вступлением в нее; несообщение знаний об обстоятельствах, которые могут влиять на общее повышение или понижение ценности товаров, не касаясь качества их, выделяется отсюда на том основании, что знание есть капитал, свободное распоряжение которым не может быть отнято у владельца, если оно не переходит во вторжение в чужие права, т. е. в искажение фактов, на основании которых могут быть сделаны выводы относительно изменения цен [14].

§ 64. Масса недоразумений в вопросе о причинной связи в мошенничестве произошла на том основании, что криминалисты придают первенствующее значение не обману как действию виновного, а ошибке как особенному состоянию потерпевшего; отсюда они выводят, что для причинной связи обмана с мошенничеством необходимо состояние обольщения, вследствие которого обольщенный совершает определенные действие; отсюда же и те бесплодные споры, которые встречаются в германских законодательствах по вопросу: необходимо ли для мошенничества возбуждение ошибки, или достаточно подкрепление ее, или даже простое пользование чужой ошибкой?

Это направление чрезвычайно распространено в литературе и законодательствах. Германские уложения вносят даже в легальное определение мошенничества условия «ошибки» и «обольщения»; они говорят не о нарушении чужого права посредством обмана, а о нарушении его посредством обольщения введением в ошибку или подкреплением ее. Отпрыск того же направления в новейшее время можно заметить и в американской судебной практике. Она отказалась признать мошенничество в таком случае: А. пришел к закладчику и предъявил ему цепочку, ложно выдавая ее за сделанную из драгоценного металла; закладчик не поверил ему и подверг ее своему исследованию, но вследствие грубости средств последнего признал, что цепочка действительно сделана из драгоценного металла, и выдал за нее требуемую сумму. Мотивы, которыми руководствовался суд, состоят в том, что ошибочное представление произошло не вследствие действия виновного, а вследствие действия самого потерпевшего, и потому здесь нет введения в ошибку. — Только во французской литературе мы встречаем один робкий голос (Мильона), который не считает состояние обольщения существенным условием торгового обмана (trоmрегіе). —

Конечно, обыкновенным результатом обмана будет возбуждение ошибки на другой стороне. Но для уголовного правосудия важно не это состояние потерпевшего, а то действие и руководящее виновным намерение, которым нарушаются определенные правоотношения. Поэтому коль скоро действие виновного удовлетворяет условиям преступления, в данном случае — коль скоро оно составляет обман, направленный на получение чужого имущества путем обольщения, то уголовно-юридической оценке подлежит лишь вопрос: знал ли виновный и желал ли он своим действием вызнать известное преступное последствие? В анализ же сокровенного состояния потерпевшего оно входить не обязано.

Против этого можно привести три возражения, которые на первый взгляд кажутся весьма убедительны. Можно заметить во 1-х, что если потерпевший не находился на самом деле в состоянии ошибки, то передача им своего имущества, как согласная с его свободным воле определением, не может быть признана правонарушением. О последнем, в самом деле, можно говорить только при отсутствии свободного отказа от имущества. Но совершая обман, виновный несомненно направляет свое действие на правонарушение: отказ от имущества является позднее. Такой правонарушительный характер действия не ослабляется тем случайным обстоятельством, что собственник вещи считает излишним ограждать ее обыкновенными мерами предосторожности: кража признается не только при похищении вещи из дома или квартиры владельца, но и из мест неогороженных, напр., кража сена с луга. Дело, конечно, не изменяется, когда место материальных мер предосторожности заступают интеллектуальные. След., и в этом случае необходимо признавать нарушение чужого имущества — так как не воспрепятствование обману не может перенести имущественного права с одного лица на другое. — Кроме того, мы можем привести в подкрепление нашего взгляда чисто уголовно-юридическое соображение. Несомненно, покушение на мошенничество имеет место при произведении обманного действия независимо от того, вызнало ли оно состояние ошибки или нет. Предположите теперь, что лицо, не поверившее обману, выдает, однако, вследствие него свое имущество виновному, напр., для того, чтоб иметь возможность привлечь его на скамью подсудимых. Наказуемого покушения здесь никто не станет отрицать; но ведь в приведенном случае есть плюс, который не входит в законный состав покушения — имущественная потеря — и который по общим началам характеризует совершение. — Во 2-х можно заметить, что в случаях такого рода обман составляет не причину, а только повод деятельности потерпевшего; действительная же причина ее лежит в тех мотивах, в силу которых он, распознав обман, тем не менее решился отказаться от своего имущества. Это возражение, думаем мы, может быть сделано только при весьма поверхностном знакомстве с существом причины и повода.

Под поводом очевидно нельзя разуметь отдаленных, но прямых причин последствия; это количественное различие — большая или меньшая степень отдаленности, не может быть принята наукой уже вследствие того произвола, который необходим по самому существу дела при проведении его.

По той же причине различие между ними не может быть найдено в степени существенности, необходимости определенной причины для произведения определенного последствия. Каждая причина, для того чтобы быть причиной должна быть необходима для произведения последствия в том виде, как оно произошло; и если она не была необходима, т. е. если она не оказала содействия для произведения такого последствия, то она не стоит с последствием ни в каком отношении; след. не может быть признана ни причиной, ни поводом его.

Переходя к приведенному случаю мы видим, что нет никаких оснований отрицать в нем наличность причинной связи только потому, что потерпевший совершил свое действие вследствие побуждений, самостоятельно возникших в нем под влиянием действий обманщика. Такие побуждения имеют место и в случае, когда обман успел вызвать состояние ошибки; и здесь действие потерпевшего совершается не непосредственно в следствии искажения истинны (иначе всякое мошенничество оканчивалось бы полным успехом для виновного), а вследствие тех побуждений и соображений, которые вызнаны искажением истины, — т. е. при посредстве его интеллектуальных сил.

Отсюда не следует однако, что, между поводом и причиною не существует никакого различия. Но различие это лежит не в отношении их к последствию, а в характере посредствующих сил, производящих последствие.

Никто в самом деле не говорит о поводе в явлениях мира не свободного, а только в действиях человеческих. Электричество молнии зажигает стог сена, ветер перебрасывает пламя, вследствие чего сгорела целая деревня; как ни отдаленна связь действия электричества с истреблением деревни, однако никто не скажет, что молния была поводом пожара: всякий видит в ней причину его, хотя и не исключительную.

С другой стороны говорят только о причине, а не о поводе, когда последствие происходит хотя и от действия человека, но при посредстве таких сил, которые приводят к последствию по естественным законам необходимости; все равно, будут ли это законы механические, физические или органические. А. стреляет в Б. и убивает его; А. науськивает на Б. ручного медведя, который умерщвляет его; А. обманом побуждает Б. дотронуться до сильной электрической машины, которая убивает его. Во всех этих случаях действие А. относительно происшедшей смерти Б. единогласно признается причиною.

Напротив, когда посредствующею силою для произведения того или другого последствия является свободная деятельность, другого лица, то разговорная терминология запутывается; и. чем больше было предоставлено простора этой посредствующей деятельности, чем больше нужно было умственный работы на то, чтоб она выяснила себе последствие, в которому должна стремиться, тем охотнее говорят, что первая сила была только поводом, а не причиной последствия.

А. подкупил меня убить Б., что и сделано мною; А. называют причиною смерти Б.

Я прочитал судебный процесс и решился написать разбор его; судебный процесс, говорят, были поводом для моей статьи.

Между тем судебный процесс настолько же был необходим для произведения определенного последствия, как и подкуп для убийства.

Вывод из этого положения для мошенничества можно формулировать следующим образом:

Сила, рассчитывающая на произведение последствия другими посредствующими силами и указывающая им это последствие должна быть признана причиной его. И так как в мошенничестве посредствующею силою является действие или упущение потерпевшего, то если виновный своею деятельностью указывает ему, что потерпевший должен произвести такое действие или упущение, причинная связь с ним виновного не устраняется, находился ли потерпевший на самом деле в состоянии обольщения, или нет.— Наконец в 3-х против изгнания обольщения из состава мошенничества можно возразить указанием на те случаи, где обе стороны взаимно обманывают одна другую, и напомнить известное правило гражданского права: dolus dolo compensatur. Но очевидно, подобный зачет ограничивается исключительно гражданско-правовою областью; в уголовном законодательстве он упоминается всего один раз—в делах об оскорблениях чести, т. е. в таких, где частная сторона перевешивает общественную.

Заметим, наконец, что, требуя от мошенничества направление действия виновного на обольщение потерпевшего, наше законодательство совершенно основательно не ставит наказуемость в зависимость от того, успел ли на самом деле виновный возбудить в обманываемом ошибочное представление о фактах, или нет. Оно говорит о похищении чужого имущества «посредством обмана», а не «посредством обольщения». Согласно этому и практика относит к мошенничеству случаи, в которых потерпевший с самого начала сознавал обманчивость действий виновного; таково записывание в расчетную книжку обманом более выданного, в самом деле.







--------------------------------------------------------------------------------


[1] Конечно, и утайки здесь нет, так как преступность присвоения обусловливается нарушением особого (необходимого или добровольного) доверия потерпевшего к виновному, вследствие которого первый передает второму свое имущество для определенного назначения; к сожалению, практика наша игнорирует это существенные условие уголовно-преступной утайки и растраты.

[2] Кlein в №. Ar. des Crim. R. I, 154 и сі. Köstlin, Ueber die Grunzen zwischen dem strafbaren und dem blosz civilrechtlich su verfolgend. Betrug, в Zeitschrift f. Ciwilrecht und Procesz, XIV стр. 346: «Так как всякий знает и должен знать, что он не должен придавать никакого значения подобным уверениям».

[3] Köstlin, lieber die Grunzen и пр. стр. 342.

[4] Но ограничивать наказуемый обман случаями возбуждения ошибки, выделяя отсюда ту деятельность, которая направлена к подкреплению, поддержанию в другом ошибочного представления о фактах, нет ровно никаких оснований. Такая деятельность, как и направленная к возбуждению ошибки, если виновный допускает искажение фактов с намерением уверить другого в чем либо лживом, составляет обман; вопрос может возникнуть только о том, стоит ли такой обман в причинной связи с актом передачи имущества, производимым ошибающимся. Но так как здесь потерпевший раньше чем передать свое имущество осведомляется об основательности своих представлений о фактах и только встречая со стороны виновного подтверждение их решается передать ему свое имущество, то очевидно, что здесь поддержание ошибки имеет все признаки побуждения другого к правонарушительному действию или бездействию. Вот почему Северогерманское Уложение не решилось, вслед за прусским, освободить эти случаи от наказания, заметив напротив, что они представляют наиболее обычную и опасную форму мошеннических обманов.

[5] В прежние время общие определения обмана (falsum) обнимали и молчание об истине, напр. Дамгудер говорит: qui veritatem occultat... vel celat, falsum committit; Кресс—plane non etiam committendo, sed etiam omittendo falsi crimen contrahitur; o действительном значении этих определений см. ч. I; стр. 115—120.—В дальнейшем изложении этого § я предполагаю в читателе основательное знакомство с прекрасным сочинением Таганцева, о прест. пр. жизни, №№ 72—79.

[6] Опять таки если характер способа действия достаточён для понятия преступления; см. §§ 28 и след.

[7] Glаser, Аbh. аus d. öster. Strаfrechte 387, 388, 436; Таганцев, в. с I № 78; последний, впрочем, говорит вообще «о причинении опасного положения», не определяя его более точными признаками и не различая, имел ли виновный возможность отвратить нарушение или нет. Schwаrze, Commentаr zum Strаfgesetzbuch für den Norddeutschen Bund, Leipzig 1870, стр. 49 и след.; ответственность по нему наступает с того момента, когда виновный сознает необходимость действовать, и смотря потому, удержался ли он от действия по небрежности или умышленно, он отвечает за неосторожное или умышленное преступление; сведение субъективной ответственности к предшествующему положительному действию он называет неуместным предположением вины на стороне безразличного в субект. отношении действия.

[8] Merkel, II, 158. Таганцев, И, № 72. Они, заметил я, относят к положительному действию, т. е. сводят субъективную и объективную ответственность исключительно к положительным актам даже в тех случаях, когда умысел совершить преступление возник во время бездействия, так как, говорит Таганцев, «ни закон, ни теория вовсе не требуют, чтоб внезапный умысел возник в начале совершения, а не во время какого либо действия, начатого вовсе не с этою целью», но как быть, когда умысел возник в момент, когда отвращение последствия невозможно.

[9] Напр., по Глазеру и Кругу, ночной сторож, заметивший пожар и не сообщающий о нем, не виновен в поджоге; напротив, сторож, приставленный специально к горевшему дому, виновен в поджоге, если заметит распространение пламени и не сообщит о нем.

[10] Обыкновенно против этого возражают, что момент субъективной виновности актов бездействия нельзя определять условиями вины, заключающимися в положительном действии (которое обыкновенно вовсе не представляет субъективной виновности) и наоборот, так как действие безразличное или менее преступное с субъективной стороны не может измениться в этом субъективном отношении вследствие возникшего у виновного позднейшего намерения. Это совершенно верно, но такое замечание справедливо опять таки лишь в том случае, когда положительные и отрицательные акты рассматривать совершенно раздельно, как различные действия.

[11] Доктор приглашается к опасно больному и умышленно не перевязывает ему раны, или не дает необходимых лекарств; очевидно, больной не убит доктором, а умер от других причин, и если доктора можно привлечь к ответственности, то за злоупотребление своим врачебным положением, а не за убийство. Причина смерти создана не им.

[12] А. на просьбу о помощи получил у Б. ответ, что хлеб можно доставать и другими путями кроме честных, вследствие чего и совершил кражу. Автор выпускает сочинение, в котором яркими красками рисуются злоупотребления правительства, и это сочинение вызывает революцию.

[13] А. нанес рану Б., но он умер не от этой раны, а от удара молнии или был растерзан на дороге зверями вследствие своей беспомощности. Напротив, если виновный выбирает зверей средством для совершения убийства ж бросает человека в псарню или в зверинец, то здесь посторонняя сила получила возможность действовать вследствие действия виновного и потому он отвечает за последствие.

[14] Умолчание здесь, след., может быть преступно только в том случае, когда между виновным и потерпевшим состоялось особое условие о сообщении таких обстоятельств, в силу которого молчание о них равносильно утверждению отсутствия их. Очевидно, такое условие д. б. признано и тогда, когда оно состоялось между виновным и многими другими лицами без определения их индивидуально. Напр., редактор биржевой газеты умышленно не сообщает о важных для торговли явлениях для того, чтоб посредством другого лица или непосредственно купить или продать что-либо.


Головна сторінка  |  Література  |  Періодичні видання  |  Побажання
Розміщення реклами |  Про бібліотеку


Счетчики


Copyright (c) 2007
Copyright (c) 2022