ЕЛЕКТРОННА БІБЛІОТЕКА ЮРИДИЧНОЇ ЛІТЕРАТУРИ
 

Реклама


Пошук по сайту
Пошук по назві
книги або статті:




Замовити роботу
Замовити роботу

Від партнерів

Новостi



Алфавитный указатель по авторам книг

> Книги по рубрикам >
Книги > Ф > Мошенничество по действующему русскому праву - Фойницкий И.Я., С.-Петербург, 1871

Алфавiт по авторам :
| 1 | 2 | 6 | 8 | А | Б | В | Г | Д | Е | Ж | З | И | К | Л | М | Н | О | П | Р | С | Т | У | Ф | Х | Ц | Ч | Ш | Щ | Э | Ю | Я |


Мошенничество по действующему русскому праву - Фойницкий И.Я., С.-Петербург, 1871

IV. Границы уголовно-преступного обмана (§§ 46-52)


§ 46. Рассмотрев содержание и формы обмана вообще, мы сталкиваемся затем с вопросом: всякий ли обман подлежит и должен подлежать уголовному правосудию, или, напротив, необходимо сделать отсюда значительные ограничения?

Мнения криминалистов и законодательств различных времен и народов по этому вопросу резко расходятся. В эпохи более ранние мы вовсе не встречаем уголовного преследования имущественного обмана. Мы старались показать, что такой порядок коренится в условиях молодого государства, которое должно очень бережно употреблять свои незначительные силы, направляя их против самых важных нарушений; и с другой стороны в слабости общественного экономического оборота, которою в значительной степени парализируется вредность, а нередко даже возможность обманов. По мнению Гэннера [1] он должен быть признан единственно верным и для настоящего времени, так что даже самые коварные обманы необходимо выделить из области уголовного правосудия; предоставив их ведению полиции [2] и судов гражданских; и необходимость этого лежит как думает он, в том, что только смешением морали с чистыми началами уголовного права объясняется требование наказания в случаях, когда лицо, легковерное и небрежное к своим интересам, дает возможность обморочить себя. Однако за Гэннером не последовало ни одно законодательство; условия общественные переменились, наказуемость имущественного обмана стала необходимостью.

§ 47. Но с другой стороны далеко не все криминалисты и законодательства признают уголовную наказуемость всех имущественных обманов. Напротив, многие из них ограничивают ее или предметом обмана, или квалифицированными видами его.

Направление, ограничивающее уголовно-преступные обманы по предмету, замечает, что предметом наказуемого обмана может быть только нарушение общего, а не частного интереса. Это начало проводит обычное право Англии (cheаt как public offense). На германской почве к нему примкнули:

1) теория Клейншрода, предложенная в его проекте баварского уголовного уложения. Согласно ей уголовному преследованию должны подлежать только имущественные обманы общеопасные, а те, которые нарушают лишь частное право, должны быть выделены в область гражданского правосудия. Общеопасность же обмана, по его мнению, заключается в большей или меньшей ценности предмета нарушения.

2) Теории криминалистов (Ягемана, Озенбрюггена и др.), которые признают предметом обмана общественное доверие (fides publicа) и только под этим условием соглашаются на уголовную наказуемость его. При чем наличность или отсутствие нарушения общественного доверия, в свою очередь, определяется различными основаниями, как-то: местом, где происходит обман, отношениями, в которых он производится (договорные и недоговорные отношения), привычками того общественного слоя, где он производится и т. под.

Все эти ограничения не имеют логической убедительности. Так относительно теории Клейншрода мы можем сослаться на сказанные выше о цене предмета как легальном обстоятельстве, определяющем величину наказания; и если за ним не может быть признано даже значения изменять величину наказания, то тем более оно не может стать условием, определяющим необходимость или неуместность наказания. Против школы общественного доверия необходимо заметить следующее: действительно, обман может представлять подрыв доверия в сфере имущественного оборота; но такое его значений при данной степени экономического положения общества открывается уже из нарушения им чужого имущественного права и во всяком случае мошенничество есть преступление против имущества, только посредственно затрагивающее кредит производительности и торговли. В частности приводимые этой школой основания, или наличности которых она хочет видеть в мошенничестве нарушение общественного доверия, также неубедительны. Так α) место совершения обмана—рынок, места публичного торга—может свидетельствовать лишь о легкости для виновного причинить имущественный ущерб многим лицам; но множественность потерпевших способна влиять лишь на меру или на степень наказания, а не на применение его вообще. β) Особенность отношений, в которых совершается обман, также не представляет достаточного основания суживать наказуемость его. Обыкновенно школа эта указывает такие отношения, которые обязывают виновного быть правдивым относительно потерпевшего; таковы отношения по опеке, по доверенности и т. под. Легко видеть, однако, что обман может подрывать кредит общественного оборота и помимо этих отношений. Рассматриваемая школа приняла это и, чтоб помочь беде не противореча своему началу, расширила (Ягеман) круг их на все вообще договорные отношения, делая отсюда самые произвольные исключения; так она нашла нужным различать существенные и несущественные части сделки, положительное действие и бездействие — между, тем как, проводя свои взгляды последовательно, должна бы была признать наказуемость во всех этих случаях, так как все они представляют нарушение честности в особо интересующих общество отношениях. Кроме того, существо договора совершенно извратилось у последователей этой школы; они забывают, что в сделке каждая сторона ищет удовлетворения своего интереса и не в праве рассчитывать, чтобы другая сторона явилась адвокатом ее интересов.— γ) Привычки общественного слоя, в котором совершается обман, уже потому не обязательны для законодателя и судьи, что деятельность их должна быть рассчитана на все слои общества, а не на отдельные классы его. Быть может большинству апраксинских торговцев приятно было бы иметь неверные весы, к которым они уже очень привыкли; быть может шайке разбойников, привыкших выходить каждую ночь на большую дорогу, очень трудно отвыкнуть от этой доблести. Но законодатель не в праве приостанавливать действие уголовного правосудия только в силу этой привычки и потому, что частные лица, зная ее, могут обойти опасность выбрав другое место для покупки или другое время для путешествия. Да кроме того, школа общественного доверия подрывает самое себя, требуя законодательную санкцию для привычки к обманам в области имущественного общественного оборота.

Значение этой школы—только историческое. Имущественный обман, действительно, не сразу подпадает уголовной наказуемости во всех своих проявлениях. Долгое время каре подлежат лишь те виды его, которые своею важностью успели обратить на себя внимание законодателя; таковы обманы в золотом и серебряном деле, обмер и обвес. Но мало по малу с усилением имущественного оборота, с развитием системы доказательств и общественного значения уголовного правосудия, законодатель начинает сознавать, что нет причины освобождать от наказания виновного в обмере на дому, карая обмер в рынке;—виновного в обмане только потому, что он живет в среде, имеющий интерес поживиться чужим;— что, словом, обман как способ нарушения чужого имущества имеет уже по этому основанию такое же общественное значение, как и кража.

Действующее русское законодательство считает предметом обмана чужое имущество, а не общественное доверие, и потому к нему не применимы начала рассмотренный школы.

3) Особую обрисовку получает ограничение наказуемого обмана по предмету у Кэстлина. Обман у него является преступным только когда он нарушает право само в себе; а это возможно лишь под условием, чтобы виновный своею деятельностью стремился подчинить себе волю другого лица беспрекословно, лишить ее возможности защиты, сделать ее widerstаndlos. Здесь сквозит мысль Кукумуса и Миттермайера об обмане как насилии распознавательной способности. Но беспрекословное подчинение себе воли другого лица, по Кэстлину, имеет место и в том случае, когда обман не обязывает, а только побуждает потерпевшего совершить определенное действие или упущение, так как «право не подвергаться нарушениям посредством обмана абсолютное». Мысль Кэстлина имеет лишь то значение, что обман должен представлять собою фактические указания, определяющие деятельность потерпевшего; но в силах ли он был распознать истину, проверив надлежащим образом лживые заявления, или нет, представлял ли обман такие свойства, вследствие которых им мог быть обольщен и человек вполне осторожный— это по Кэстлину вполне безразлично. Только в вопросе о причинной связи он находит нужным выбросить некоторые виды обманов из уголовного права, находя их не стоящими в надлежащем соответствии с последствием, Признаку же «беспрекословного подчинения» он решился придать лишь то практическое значение, что в виду его выделяет из уголовно-преступного обмана умолчание об истине, кроме, однако, некоторых случаев; но для этого не следовало даже прибегать к такому шаткому признаку, могущему подать повод к массе недоразумений, так как выделение бездействия из области обмана лежит в самом понятии обмана и в требовании причинной связи между действиями виновного и потерпевшего.

§ 48. Ограничения наказуемости квалифицированными обманами имеют представителей в теориях лишения гражд. защиты, нормального и индивидуального благоразумия, в теории народного чувства справедливости и легального указания наказуемых обманных уловок.

1) Имущественный обман преступен только в том случае, когда им отнимается юридическая возможность восстановления нарушенного путем гражданского правосудия. Таковы теории Прейшена и Меркеля. Не смотря на обворожительную ловкость аргументации последнего, на массу делаемых им сближений с кражей и другими имущественными преступлениями, доказывающих, что действительно лишение потерпевшего гражданской защиты есть один из моментов, определяющих наказуемость нарушений имущества — это совершенно неосновательно отрицает Гэльшнер,— рассматриваемая теория не может быть, однако признана непогрешимою. Прежде всего бросается в глаза, что по ней основание наказуемости лежит не в действии виновного, а в недостаточности средств гражданский юстиции. Но ведь совершенствование последней лежит на обязанности государства и потому нет никаких оснований налагать за нее кары на частное лицо; гораздо проще и естественнее потребовать, чтоб государство обратило внимание на пробелы водной из своих функций и восполнило их.— С другой стороны, как заметил еще покойный Миттермайер за 30 лет до появления сочинения Меркеля, если даже признать, что стремление устранить обманом возможность гражданской защиты представляет одно из оснований преступности обмана, но это основание далеко не исключительное. Сам Меркель сознается в этом, находя нужным рядом с ним поставить другое основание преступности— неуместность данных обманных уловок по господствующим в общежитии взглядам. Легко видеть, однако, что каждое из них противоречит другому; при первом наказуемость условливается недостаточностью гражданской защиты, второе, напротив, предполагает полную возможность ее.

2) Только обманы особенно ловкие или особенно: коварные должны подлежать наказанию, а все прочие, хотя бы они в данном случае и оказались пригодным средством выманивания чужого имущества, могут влечь лишь гражданские последствия [3]. Легко видеть, однако, что понятия «особенно ловких» и «особенно коварных» обманов совершенно неопределенны, так как ими выражается лишь сравнение с другою неизвестною величиною. И вот рассматриваемое направление пытается влить определенное содержание в эти формы двояким путем.

а) Одни говорят, что подлежащими уголовному правосудию должны быть признаны те обманы, уберечь ее от которых невозможно было при нормальном благоразумии, при нормальной осмотрительности (common prudence; prudence ordinаire; ordinаriа prudenzа). Таков взгляд обычного английского права и прежний взгляд французской судебной практики [4]; в последней, однако, он проводился лишь в применении к одной форме имущественного обмана — escroquerie, не касаясь вовсе tromperie; и даже в первой некоторые случаи — обманы посредством присвоения чужого или вымышленного имени— обсуживались совершенно независимо от его влияния. Но это начало, представляя собою лишь видоизменение взгляда, по которому предметом наказуемого обмана является общественное доверие, не может быть признано первым по следующим соображениям: α) Мерки нормального, обычного благоразумия не может дать ни законодатель, ни судья; признание или непризнание его в каждом отдельном случае всегда будет делом произвола, устранение которого в высшей степени желательно в области уголовного правосудия. И так как—вследствие невозможности для законодателя установить ее—решающий голос будет принадлежать суду по существу, то при признании этого начала мы должны будем допустить юридическую нелепость: вопрос противозаконности станет вопросом факта. ß) Государственная охрана главным образом предназначается для тех лиц, которые своими собственными силами не могут достаточно оградить свои интересы; при начале же о наказуемости лишь тех обманов, от которых нельзя было уберечься применением нормального, благоразумия, лица, наиболее нуждающиеся в государственной охране, именно стоящие ниже уровня нормального благоразумия, будут лишены его. γ) Вместе с тем это начало не может свидетельствовать и о степени внутренней преступности обманщика; с одной стороны, он далеко не всегда знает меру нормального благоразумия. С другой стороны, когда он знает уровень этого благоразумия и находит обманываемое лицо стоящим ниже его, то применит грубые уловки, которые будут иметь те же последствия, как относительно других лиц самые тонкие обманы; между тем в подобных случаях он, согласно рассматриваемому началу, освобождается от наказания. Ergo: наказуемость по этой теории определяется не фактом правонарушения, не степенью внутренней виновности, не способом действия, а обстоятельством совершенно случайным и не входящим в состав преступления.

б) Видя неосновательность этого начала, приверженцы ограничения уголовно-преступного обмана лишь обманами особенно ловкими или особенно коварными указывают другой признак распознавания последних. Они говорят, что при юридической оценке обмана необходимо обращать внимание на личность обманутого и подвергать уголовному преследованию лишь те обманы, которые превосходят обычное благоразумие обманутого; во всех других случаях, напротив, именно когда обманутый поверил ложным заявлениям только вследствие недостаточной с своей стороны осмотрительности, имея возможность уберечься от них, применение уголовного правосудия не имеет разумных оснований. Взгляд этот зародился во французской литературе и судебной практике, но полное развитие получим в сочинениях немецких криминалистов—Миттермайера, Гейба и Эшера.— В подтверждение свое он приводит следующие соображения. Подвергать наказанию всякий имущественный обман невозможно, с одной стороны потому, что этим налагается неуместная узда на экономический оборот общества; с другой потому, что законодатель должен охранять лишь имущество лиц, которые сами бережно относятся к своим имущественным интересам, и помнить начала: vigilаntibus jurа s. scriptа и nаtur. licentiа decipiendi. Поэтому лицо, которое лишается имущества вследствие собственной небрежности, не вправе ожидать помощи от государства. Распознать же это можно в таком случае, если исходить из индивидуальных сил и способностей потерпевшего и помогать ему только против таких обманов, против которых он сам оградить себя не мог относясь внимательно к обстоятельствам дела.

Однако, софизм этих положений весьма ясен. α) Карая обман, законодатель не налагает неуместных стеснений на экономический оборот общества, а, напротив, содействует его здоровой постановке. «Свобода торговли, говорит один из компетентных судей по этому вопросу [5], есть ее безопасность. А эта безопасность ничем столько не компрометируется и не нарушается, как бесчестными действиями торговцев. Следовательно, свобода торговли главным образом зависит от совершенства уголовных законов о бесчестных и обманных действиях». И в самом деле, какое извинение может найти себе лицо, искажением фактов побуждающее другого совершить незаконную, мошенническую передачу себе имущества? Неужто торговля так тесно срослась с обманом, что кара последнего грозит вместе с тем существованию первой? Неужто мы живем в век кулачного рыцарства, когда торговец должен был обманом восполнять отнятое у него силою, а не в век железных дорог и широких международных отношений? И может ли законодатель приносить интересы большинства в жертву безнравственным интересам меньшинства? Разрешение этих вопросов не представляет никаких сомнений, если исходить из верного понятия обмана; только в таком случае, когда с обманом будут смешиваться лживые указания личных мнений, т. е. выводов из неискаженных фактов, и умолчание знаний, можно говорить о наложении неуместной узды на имущественную производительность общества. И в самом деле, писатели этого направления имели в виду главным образом лживые выводы, смешивая их с обманом. В доказательство справедливости своей теории они с искусством указывали весь вред уголовного преследования заявлений торговца, что его товар хорош, добротен, между тем как он в действительности плох, негоден для употребления и т. под.; говорили, что обманы в относительных качествах, какими являются понятия дурного и хорошего, не могут определить деятельности потерпевшего и потому не могут быть признаны причиною нарушения его имущества; забывая с одной стороны, что качества вещи составляют лишь определенные признаки ее, а не результат совокупности многих признаков, представляющиеся в форме личного мнения; с другой— что в случаях подобного рода существует гражданская ответственность, не мыслимая без причинной связи между действием одной и последствием, наступившим на другой стороне. Но затем, если из обмана выбросить все вошедшее в область его по одному недоразумению, то отпадет всякий мотив извинения виновного в нем и всякое опасение за безопасность экономического оборота. ß) Еще более возражений может быть сделано против второго положения этой теории. Остановимся сперва на тех «положительных» аксиомах о влиянии небрежности, которые выдвигаются ею на первый план.

Начало: «vigilаntibus Jurа sunt scriptа» (закон для дураков не писан) взято ею из римского права. Но даже оно, при всем проникавшем его духе гражданской самодеятельности, не придавало этому началу того значения, которое хочет навязать ему рассматриваемая школа. Известно, что при обмане (dolus) одной стороны, небрежность другой не составляла препятствия для восстановления нарушенного права [6]. Другое начало (nаtur. lic. decip.), на основании которого оно также хочет объяснить неуместность наказания всех имущественных обманов, переделано из известного места Помпония, вошедшего и в дигесты: «in pretio emtionis et venditionis nаturаliter licere contrаhendibus se cиrcumvenire» [7]. Но смысл ее, очевидно, совсем не может служить в подтверждение оспариваемого взгляда, означая лишь ту же мысль, которая выражается и русской поговоркой: «в цене купец волен, а в весе не волен»; последняя отличается только большей полнотой и определенностью. Из того, что по естественным понятиям «в цене купец волен», или, по словам Помпония, может обойти в цене покупщика и продать вещь дороже ее действительной стоимости, следует лишь, что купец по большей мере имеет право выхваливать свои товары высказыванием личных мнений о их добротности (личные выводы из фактов) и отнюдь не дает ему права употреблять обман в фактах.

Но даже допуская, что небрежности потерпевшего может быть придано юридическое значение в вопросах гражданского права, переносить его только поэтому на уголовное правосудие нет никаких оснований. Небрежность не делает имущества потерпевшего имуществом виновного, след., для последнего оно остается чужим. И если государство хочет покарать небрежность, лишая ее покровительства законов, то этим вовсе не устраняется его обязанность—не зависящая от частных интересов потерпевшего — покарать и другую сторону за выманивание чужого имущества обманом. Противоположный взгляд, таким образом, выходит из не оправдываемого ничем положения, что государственная кара установлена в интересах частных, а не в интересах общественных.

В частности против нормальной меры индивидуального благоразумия как критерия уголовно-преступного обмана необходимо заметить следующее. 1) Теория эта налагает на суд невыполнимую задачу исследования в каждом отдельном случае умственного и житейско-практического уровня потерпевшего, т. е, обязывает его дать оценку личности в ее цельном виде. Известно, что прежде на суд пытались возложить обязанность произносить приговор о личности подсудимого вообще, а не только об отдельном его акте. Но выполнение ее оказалось суду не по силам; вместо пользы она создала инквизицию грозной и презренной памяти. Рассматриваемая теория стремится воскресить это направление, ставя лишь вместо общей нравственный оценки оценку всего умственного и житейско-практического строя потерпевшего, чем задача суда нисколько не облегчается. 2) Но даже предполагая удовлетворительное разрешение судом первого вопроса, ему необходимо будет разрешить второй не менее трудный по своей неуловимости: знал ли подсудимый действительный уровень благоразумия потерпевшего или не знал? И при отрицательном ответе роль суда очень печальна, так как теряется самая основа преступности обмана. Наконец, 3) выставленная мерка преступности не может быть признана удовлетворительным критерием виновности подсудимого и опасности его для общественного правосостояния также потому, что она обращает лишь внимание на умственный уровень потерпевшего, не ставя с ним ни в какие соотношение уровень виновного в обмане. Оттого легко может произойти, что одно и то же лицо за одно и то же действие подвергнется или не подвергнется наказанию, смотря потому, против кого оно направляло свой обман; при чем совершенно безразлично, знало ли оно личные различия субъектов, против которых действовало, или не знало. — Таким образом и об этой теории мы должны сказать то же, что уже сказано против предыдущей: преступность действия определяется здесь не предметом нарушения, не степенью виновности, не способом действия, а обстоятельством совершенно случайным и лежащим вне состава преступления.

§ 49. В виду шаткости указанных общих начал 3)некоторые законодательства пытаются определить твердо границы уголовно-преступного имущественного обмана тем, что путем легальных постановлений определяют конкретные признаки наказуемого обмана или даже направление его, то впечатление, которое он должен или стремится произвести в мнении потерпевшего. Так англо-американская судебная практика до сих пор продолжает говорить, что «простая ложь» (а bаre nаked lie) не подвергает виновного уголовному преследованию, а что, напротив, для этого необходимо предъявление виновным каких либо лживых фактических оснований в подкрепление своего заявления. Если под фактическими основаниями разуметь материальные, обязательные подкрепления лживых заявлений, то, очевидно, требование их как условие наказуемости обмана не имеет логического оправдания. Оно исходит из того предположения, что только материальные подкрепления могут придать убедительность заявлениям лица, а при отсутствии их каждый может свободно проверить справедливость заявлений. Но с одной стороны материальные подкрепления, напр. письма, чужой костюм и т. под. также могут быть проверены обманутым и нередко гораздо легче, чем ловкие словесные обманы и обманные уловки; с другой стороны, невозможно утверждать, — как справедливо заметил еще Вэхтер против теории Кукумуса, — будто бы только при материальных подкреплениях насилуется распознавательная способность лица, отнимается возможность свободы действия: подобное же значение имеют и словесные фактические обманы. Однако, экономическая жизнь Америки своим развитием побуждает тамошнюю практику не требовать от обманутого доказательств, что виновный предъявил ему какие либо материальные подкрепления лжи— как бы можно подумать с первого взгляда, и относит к лживым фактическим основаниям всякий даже словесный обман в действительном, однако, смысле этого слова. Правда, ни один американский суд не увидит cheаting в действии лица, которое, выдав себя человеком богатым, успело получить деньги в заем; но с другой стороны, ни один американский суд не усомнится в наличности мошенничества, когда виновный для получения займа заявил ложно, что ему принадлежит определенная сумма денег, находящаяся в руках у другого лица, хотя бы это заявление не выходило из области словесной формы. Встречающиеся же до настоящего времени редкие примеры решений в противоположном духе объясняются влиянием обычного права, которое до сих пор действует рядом с статутами. След., выставленное американской практикой начало понимается ею теперь лишь в смысле необходимости обмана в действительном значении этого слова; а такой взгляд и мы признаем вполне основательным.

В одном из видов мошенничества по французскому праву—escroquerie — влияние законодательного ограничения уголовно-преступного обмана гораздо сильнее. В силу ст. 405 фр. угол. улож. наказуемым признается выманивание имущества только посредством такого обмана, который состоит 1) в употреблении ложного имени и лживых личных качеств, или 2) в обманных уловках, примененных для убеждения в существовании ложных предприятий, мнимой власти или кредита, или для возбуждения надежды или страха какого либо вымышленного обстоятельства.

Отчего это особое направление требуется лишь при обманных уловках, между тем как обманы посредством употребления ложного имени и лживых личных качеств наказуемы и без него, закон не говорит; но причина, очевидно, лежит в том, что «обманные уловки» он считал понятием слишком широким и потому решился определить его точнее. Однако, полной определенности достичь этим он не мог, что уже видно из возникшего в практике сознания необходимости выставить еще один критерий уголовного обмана—нормальное, а в последствии индивидуальное благоразумие потерпевшего. Кроме того, остается непонятным и недоказанным, почему только указанные в ст. 405 виды обмана должны подлежать наказуемости; в практике, напротив, встречались нередко необнимаемые ею случаи обмана, опасность которых для общественного правосостояния до того была очевидна, что даже суды Франции, при всей своей нелюбви к аналогии преступлений, применяли к ним уголовный закон. Так, напр., к мошенничеству отнесено действие должника, который получил от своего кредитора свое заемное обязательство посредством ложного словесного заявления, что он за несколько времени перед тем уже передал нотариусу должную с него сумму [8]. И вот для того, чтобы избавить суды от необходимости делать подобные натяжки, уложения сардинское и новобельгийское, положившие в основу своих узаконений начала французского права, в этом отношении отступают от него, расширяя пределы уголовно-преступного обмана на все обманные уловки; французское же уложение с своими ограничениями мошенничества стоит совершенно особняком и ни одно из новейших законодательств, следовавших ему, не приняло его редакции ст. 405. Все они единогласно признают, что в виду современных экономических отношений наказуемость обмана должна быть расширена. Наконец, 4) рядом с этими ограничениями или совершенно самостоятельно выставляли требование, чтоб наказуемость обманов не противоречила народному чувству справедливости (Темме, Гейб, Миттермайер). Крайние последователи этого направления считали возможным ограничиться указанием правила, что наказанию должны подлежать только те обманы, которые считаются за преступные самим народом. Но легко видеть, как мало пригодно это правило для законодательства. Никто, конечно, не станет отрицать, что последнее должно быть выражением народных взглядов о справедливости; и чем более расходится с ними закон, тем хуже для него. Но распознание их есть дело законодателя, а не судьи; поэтому законодатель должен в точности указать, какие именно начала он признает соответствующими народным взглядам справедливости, ограничиваясь же общим указанием их он вводит произвол в судебную практику и уклоняется от своей прямой обязанности.

Таким образом, с логической стороны всякое искажение истины для обольщения другого, удовлетворяющее условиям обмана по содержанию и по форме и направляемое на похищение чужого имущества, может и должно подлежать наказанию коль скоро нет особых бытовых условий, обязывающих дать этому вопросу иную обрисовку. Но, конечно, для этого должны быть в наличности все признаки, указываемые для мошенничества; при отсутствии же одного или многих из них уголовное правосудие уступает свое место гражданскому. В этом только смысле и можно теперь говорить о границах уголовного и гражданского имущественного обмана.

§ 50. Указав неубедительность выставляемых ограничений имущественного обмана, перехожу затем к рассмотрению, какой взгляд по этому вопросу проводится русским правом.

В истории нашего законодательства рядом с мошенничеством искони стояли некоторые особенные случаи имущественных обманов, выделявшиеся из него; они или составляли самостоятельные преступления, или вовсе освобождались от наказуемости. Однако, мошенничество обнимало затем все остальные особо не предусмотренные обманы без всяких ограничений (по крайней мере, по точному смыслу редакций его со времен указа 1781), лишь бы они были способом выманивания чужого движимого имущества. Тот же взгляд проводится и Уложением о Наказ. Это подтверждается:

а) Общим определением ст. 1665 Улож., которая требует «какой либо обман», лишь бы он стоял в причинной связи с действием потерпевшего и имущественной потерей (посредством обмана). Особые же приготовления, сделанные виновным, составляют уже обстоятельство, увеличивающее вину.

б) Соображениями редакторов проекта Улож. о Наказ. Из них совершенно ясно открывается, что они считали возможным предметом уголовного правосудия всякий имущественный обман, превосходит ли распознавание его мерку нормального благоразумия или нет, составляет ли он привычку того или другого класса общества или не составляет, выполнен ли он ловко или грубо. Так в замечаниях к ст. 2107 — 2120 проекта (1665 и сл. Улож. 1866) мы читаем: «Время, опыт и успех наук приучили нас к точнейшему означению всех более или менее отличающих каждое преступление свойств, или по крайний мере главнейших свойств оного. В числе прочих, составилось и понятие более ясное и полное о воровстве-мошенничестве. Под сим названием все мы понимаем похищение чужого движимого имущества посредством какого либо обмана. Определив, что характеристическая, так сказать, черта воровства мошенничества есть употребление обмана при посягательстве на право собственности, легко отличать сие преступление от всех других способов похищения или присвоения чужого имущества. По сим соображениям составлено в ст. 2107 нашего проекта (1665 Улож. 1866 г.) не столь обширное, но, смеем думать, более точное определение сего преступления». Мотивы к ст. 2133 и 2134 проекта (1688 и 1689 Улож. 1866), приведенные нами выше, свидетельствуют, что по взгляду редакторов наказуем и тот обман, который способен обморочить лишь людей легковерных, легкомысленных [9]. Из соображений к ст. 2107, 2120, 2131, 2133 проекта открывается, что способ выполнения обмана по взгляду редакторов имеет лишь влияние на величину наказания, не обусловливая наказуемости его. в) Тот же взгляд сохранился и в законодательстве позднейшего времени. Вот что говорят редакторы Уст. о Наказ., налаг. миров. суд.: С юридической точки зрения, мошенничество (по наказуемости) не может быть вполне приравниваемо к краже, потому что один из необходимых признаков, который обусловливается последняя, состоит в похищении чужой собственности без согласия ее владельца. Мошенничество, напротив, возможно только при таком согласии, хотя и вызнанном хитростью обманщика, но тем не менее положительно данном самим обманутым. Независимо от сего важного различия в свойстве самого деления (т. е. в способе действия), необходимо обратить внимание и на то, что строгость наказания должна всегда соразмеряться, между прочим, со степенью опасности, угрожающей гражданскому обществу. От ловкого и искусного вора укрыться чрезвычайно трудно; уберечься от обманов гораздо возможнее. Обманутый до некоторой степени дочти всегда виноват сам (и однако это соображение послужило лишь основанием уменьшения наказания за некоторые виды мошенничества сравнительно с кражею, а не устранения его)... Таким образом, одною из главных причин мошенничеств разного рода представляются легкомыслие, неразумие или неосмотрительность самих тех, которые им подвергаются. По этой причине, многие криминалисты полагают даже, что большая часть обманов не подлежит совсем наказанию уголовному, а должна влечь за собою одну гражданскую ответственность. Трудно согласиться вполне с таким взглядом, потому что обманувший всегда имеет преступное намерение присвоить себе чужое имущество; но тем не менее нельзя не признать, что обманщик и вор не могут быть подвергаемы наказанию совершенно одинокому» [10].

Таким образом и редакторы Улож., и редакторы Уст. о наказ, не видели никаких оснований ограничивать область уголовного правосудие лишь некоторыми видами обманов; особенности способа выполнения его, по мнению их, могли служить лишь основанием изменения величины наказания, а не условием его применения или неприменения.

§ 51. Практика кассационного уголовного департамента сената придерживается—хотя далеко не последовательно—другого начала. Так в решении по делу Колзакова для наказуемости обманов имущественных она требует, чтоб обман представлял особую ловкость; в деле Михайловых (IV, 609) высказано, что «не всякий обман составляет мошенничество, а только обман, для которого употреблены средства (?), придающие ему характер уголовного проступка, предусмотренного (!) в законе». В решении по делу Щербакова (IV, 185) требуется, чтоб от обмана невозможно было оградить себя обыкновенными мерами предосторожности, а в деле Минце (IV, 742)—чтобы покупатель не мог предостеречь себя от обмана при некоторой (?) с его стороны осторожности. Гораздо дальше она идет в решении по делу Ходова (IV, 263), где требуется даже «невозможность» распознать обман. Ясно, что при последнем взгляде решительно все обманы должны быть выделены из области уголовного правосудие, так как, говоря абсолютно, все они могут быть распознаны: иначе ни по одному из них не было бы возможности постановить обвинительный судебный приговор. В других же из приведенных решений сенат исходит из теории общего нормального благоразумия, как мы видели, не заслуживающей никакого уважения ни с точки зрения логических начал, ни на основании постановлений действующего русского права; к приведенным уже соображениям, пожалуй, можно прибавить еще одно: сенат ставит условием наказуемости обмана наличность «особых приготовлений» на стороне обманщика. Но по точному смыслу ст. 175 п. 3 Уст. о наказ. и ст. 1671 п. 3 Улож. о наказ, особые приготовления составляют уже обстоятельство, увеличивающее наказуемость, след. последняя в нормальных размерах должна иметь место и при отсутствии их.

Впрочем, сам кассационный сенат сознает неубедительность выставленного им начала. Он проводит его только в обманах в качестве предмета, не применяя к другим видам мошенничества. При чем случаи, в которых признавалось это начало — или, по крайний мере, по поводу которых оно установлено— представляли такие лживые утверждения, которые относились к добротности или негодности предмета вообще, а не к определенным признакам его. Поэтому нельзя не преклониться пред тем высоким мотивом, который руководил сенатом в приведенных решениях; нельзя не признать вместе с ним, что применение уголовного правосудия к случаям подобного рода не поможет, а в конце подорвет производительность и торговлю. Мы восстаем лишь против той юридической квалификации, которая проводится сенатом для объяснения здесь неуместности наказания. Уголовное правосудие не может и не должно применяться к подобным случаям, но не потому, что наказуемость ограничивается лишь обманами особенно ловкими, против которых трудно было уберечься, а потому, что в случаях этого рода нет обмана в строгом смысле слова.

Высказывание заведомо ложного мнения о вещи на основании совокупности ее признаков и обман в фактических признаках (качестве) вещи—два понятия совершенно различные. Последний предлагает ложные фактические основания для деятельности обманываемого; первое, основываясь на фактах неискаженных, выдается не более как за личное мнение.

Протест мой против начала кас. сената имеет, как смело думать—не только теоретические, но и важное практическое значение, так как признаком сената нельзя отличить случаи, не подлежащие наказанию, от таких, которые должны подлежать ему; это доказал сам сенат, найдя возможным в одном из приведенных решений оставить без наказания продажу позолоченной вещи обманом за золотую, между тем как здесь был обман в фактических признаках вещи (обм. в качестве), а не только представление виновным ложных личных, выводов.

§ 52. Но хотя всякий обман в строгом смысле этого слова пригоден для мошенничества, однако, на разговорном языке обману придается через, чур широкое, неправильное значение. Сплошь и рядом говорят об обмане в намерении, в мотивах, об обмане в будущем обстоятельстве; лица более полированные иногда даже признают обманом простое умолчание без всякой положительной деятельности со стороны виновного.

Таким образом справедливое или, что тоже, юридическое; значение обмана не совпадает с общежитейским. И так как только первое из них законодатель имел в виду, говоря о преступлении мошенничества, то необходимо всеми силами избегать перенесения в юридическую область неправильного, общежитейского значения обмана. На основании этого положения мы считаем возможным выставить следующие требования:

1) Мировые учреждения в своих приговорах должны указывать те фактические обстоятельства дела, в которых ими признан обман; в свою очередь, вопросы присяжным не могут ограничиваться обозначением слова «обман», а должны содержать в себе точное указание фактических признаков его. Тоже должно сказать о «качествах предмета», так как под ними нередко— хотя совершенно неправильно—разумеются не определенные фактические признаки его, а результат совокупности многих признаков, существующий только в представлении того или другого лица.

Практика наших судов и по этому вопросу представляет примеры противоречащих между собою взглядов, при .чем встречаются случаи неверной постановки вопросов и неправильной редакции приговоров мировых учреждений. Так по делу Гоголева и других вопрос был предложен в такой форме: «виновен ли NN в мошенническом увозе хлопка и сбыте его» (к. р. II, 13); в другом деле московский окружной суд не определил тех действий, в которых состоял обман, ограничившись в вопросе словами: виновен ли подсудимый в том, что «похитил имущество обманом» (к. р. III. 409).

Кассационный сенат первоначально не придавал этому обстоятельству значения нарушения закона; так в приведенном решении III, 409 он отказал в кассации приговора на основании постановки такого общего вопроса без указания фактических признаков обмана. Но вскоре взгляд его радикально изменился в том именно направлении, которое следует признать более верным. В решении по делу Степанова (ІV, 299) он прямо высказал, что вопрос об обмане вообще недостаточен, а что суд обязан указать те заявления и действия, в которых выразился обман; в деле Абрамова (ІV, 80) он не удовлетворяется общим признанием подсудимого виновным в мошенническом присвоении имущества, требуя, чтоб приговор указывал в точности те действия, из которых суд заключил о наличности мошенничества; в решении по делу Дидриха и Селиванова (IV, 38) сенат одобряет постановку отдельных вопросов, из которых один говорит о фактических признаках обмана, а другой—о похищении имущества таким обманом; след. наш взгляд разделяется и кассационными решениями последнего времени.— 2) На том же основании констатирование обмана в действиях лица может подлежать кассационной поверке. Этот взгляд до последнего времени проводится и кассационным сенатом; см. напр. к. р. V, 590; только решение по делу Боброва может подать повод к недоразумению. Здесь (IV, 362) высказано, что непризнание судом по существу обмана в действии обвиняемого не подлежит поверке кассационного сената. Но дело в том, что обвинительные и оправдательные приговоры в этом отношении существенно различаются; не признавая обмана, суд может исходить не только из того, что действия обвиняемого по своему внешнему характеру лишены признаков обмана, но и из того, что в нем отсутствуют субъективные условия, необходимые для признания обмана. Однако, коль скоро из приговора оправдательного несомненно открывается, что суд не нашел обмана только в виду внешнего характера признанных им действий, то подобное решение несомненно может подлежать кас. поверке.— Как бы то ни было, это право не должно быть распространяемо на вопрос о причинной связи последствия с обманом, составляющий исключительно вопрос существа дела.






--------------------------------------------------------------------------------


[1] Neues Arch. d. Crim. Rechts, VII стp. 468.

[2] Полиции в то время, когда писал Гэннер принадлежала уголовная юрисдикция относительно мелких нарушений.

[3] Это—принцип австрийского законодательства и итальянского права. Саrrara, Programma, 1869, IV, §§ 2338, 2339.

[4] Миттермайер, Гейб и другие германские криминалисты упрекают в нем всю французскую практику и выдают второй взгляд—оценка обмана по личности обманутого—за продукт немецкой доктрины; но это совершенно неверно. См. напр. Rolland de Villargues, в. с. №№ 84, 89, 95 и 98 к ст. 405 С. рen.; Chauveau et Helie, Theorie V, 315.

[5] Million, Traite des fraudes en matieres de marchandises, стр. XIX.

[6] Jhering, der Schuldmoment im römis. Privatrecht, стр. 53, 54.

[7] Fr. 16 § 4 D. de minoribus (4,4.

[8] Rolland de Villargues, в. с. № 162 к ст. 405 угол. Улож.

[9] «Оно (преступление, предусмотренное ст. 1683 Улож. есть одно из самых обыкновенных в наше время, именно злоумышленные через лживые известия или внушения побуждение людей легковерных, легкомысленных или же слабоумных к явно невыгодным по имуществу их сделкам».

[10] Судебные Уставы изд. государ. канцелярии 1867, часть IV, мотивы к ст. 174 Уст. о Наказ.


Головна сторінка  |  Література  |  Періодичні видання  |  Побажання
Розміщення реклами |  Про бібліотеку


Счетчики


Copyright (c) 2007
Copyright (c) 2022