ЕЛЕКТРОННА БІБЛІОТЕКА ЮРИДИЧНОЇ ЛІТЕРАТУРИ
 

Реклама


Пошук по сайту
Пошук по назві
книги або статті:




Замовити роботу
Замовити роботу

Від партнерів

Новостi



Алфавитный указатель по авторам книг

> Книги по рубрикам >
Книги > Ф > Мошенничество по действующему русскому праву - Фойницкий И.Я., С.-Петербург, 1871

Алфавiт по авторам :
| 1 | 2 | 6 | 8 | А | Б | В | Г | Д | Е | Ж | З | И | К | Л | М | Н | О | П | Р | С | Т | У | Ф | Х | Ц | Ч | Ш | Щ | Э | Ю | Я |


Мошенничество по действующему русскому праву - Фойницкий И.Я., С.-Петербург, 1871

III. Формы обмана и поле деятельности его (§§ 40-45)


§ 40. Формы обмана, т. е. те внешние образы, к которым прибегает деятель для искажения истины и обольщения других лиц, весьма разнообразны. Влияние формы очень важно, так как далеко не всякая форма искажения истины имеет одинаковое значение на тот умственный процесс, который называется возникновением представлений и понятий. Наиболее обычною из них является человеческое слово; оно или выдает несуществующее за существующее, или, напротив, факт за небылицу, или искажает образ существования их. Рассматривая это искажение истины в его изолированном положении, независимо от того, желает ли деятель сделать его основою для какого либо чужого действия дли бездействия, его называют ложью когда оно производится словом. Когда ложь имеет своей задачей определить. другого к чему либо, она становится словесным обманом. След., для понятия его необходимо, чтоб человек воспроизвел какие либо звуки разговорной речи, смысл которых (заведомо) противоречит действительности.

Но человеческое слово, прибегая к звукам в живом разговоре одного лица с другим, выражается и иными знаками; если они имеют условный определенный смысл, то, противореча действительности фактов, могут быть на столько же годной формой обмана как и разговорные звуки. Таковы письмо, печать, картины, планы, музыкальные звуки и т. под.

Обманы письменные многими сторонами сталкиваются с подлогом, хотя, конечно, далеко не всякий письменный обман есть подлог. Так не подлежит прежде всего сомнению, что когда письмо употребляется виновным лишь как орудие личного свидетельства об определенных фактах, то оно решительно ни в чем не разнятся от словесной речи. Гораздо более трудностей представляют случаи, в которых письменная форма составляет не только орудие личного свидетельства, а орудие материального подкрепления каких либо обманных сообщений, входящих в содержание личного свидетельства. Но и их нельзя причислять все без дальних, околичностей к подлогу.

Правда, в истории нашего права, как я имел уже случай заметить [1], выражению «подлог» иногда придавали очень широкий смысл. Было время, когда подложное и лживое, подлог и обман представлялись синонимами. Даше в действующем законодательстве кое-где остались следы такой терминологии; X т. I ч. Свода Законов содержит в себе один чрезвычайно крупный пример ее; ст. 701 его гласит, что для действительности договора «произвол и согласие должны быть свободны. Свобода произвола и согласия нарушается 1) принуждением, 2) подлогом, между тем как этим вторим пунктом обнимаются решительно все обманы, бывшие причиною возникновения договора (ibid. ст. 699, 700, 706, 1407, 1408 и др.) Там же в ст. 1416 продавец одного и того же имения нескольким лицам порознь назван «подложным продавцом. Даже Уложение о Наказ. в некоторых местах употребляет слово «подлог» именно в таком широком смысле; укажу, напр., ст. 1164 [2] и 1167 [3] его.

Но эти случаи в действующем праве представляются анормальностями, стоящими в явном противоречии с тою мыслью, которая положена в основу понятия подлога как самостоятельного преступления. Оно ограничивается теперь подделкою и изменением документов, печатей и иных клейм, словом, таких только предметов, которые по государственным законам имеют значение легальных судебных доказательств определенных отношений; если подобное значение дается им только обычаем какой либо местности, не признаваемым процессуальными законами государства, то подделка их не составляет подлога в юридическом смысле. Таковы напр. бирки, т. е. гладко расколотый длинные палочки с отметками на них долга одного лица другому. Центр тяжести подлога лежит, однако, не в обманчивом содержании подделываемых знаков, а в составлении или употреблении их одним лицом за другое без надлежащего уполномочия, т. е. в присвоении всецело принадлежащего в данном случае другому лицу права облекать свои распоряжения в известную форму. А, совершая от своего имени крепостной акт на продажу будто бы своего имения, которого у него вовсе нет, не может быть признан виновным в подлоге, а в преступлении, предусмотренном ст. 1699, т. е. в одном из особенных видов мошенничества, хотя содержание составленного им акта от начала до конца есть явная ложь. Чиновник, заказывающий для данного присутственного места по его поручению печать, рисунок которой заведомо для него не согласен с утвержденным правительством или даже собственноручно измене им с отступлением от образца, ре может быть наказан по ст. 296 Улож. Только в двух случаях наше законодательство отступает от этого начала. Один из них— служебный подлог (ст. 361—365Улож.), состав которого очень широк: кроме изменения и подделки документов, он обнимает заведомо ложное изложение содержания его, утайку,, истребление и похищение каких либо актов, между тем как в других случаях эти действия категорически выделены из подлога (ст. 1622, 1657 Улож.). Другой— давание для подписки слепому иной бумаги вместо следовавшей согласно с его желанием и намерением. Но эти постановления как исключительные должны подлежать ограничительному толкованию и потому отнюдь нельзя согласиться с практикою некоторых наших судов по существу, которые по аналогии применяют ст. 1693 и тогда, когда виновный обманом дал лицу не слепому иной акт, а не следовавший согласно его желанию и намерению: тут можно видеть лишь мошенничество, производимое смешанною формою обмана (словом и действием). Что касается затем нарушения формального момента как характеристического признака подлога, то хотя без него не мыслимы нормальные виды его, однако отсюда еще не следует, будто бы во всех случаях наличности этого момента должно видеть подлог. В этом отношении необходимо различать две основные группы подлога по нашему праву: одна из них, рассматриваемая в ряду преступлений против порядка управления, а иногда в других разделах, но с тем же характером, обнимает подделки документов и печатей, исходящих от различных органов государственной власти; другая знает подлог как один из способов нарушения чужих имущественных прав. Между составами этих групп лежит целая пропасть; в первой указанный формальный момент выступает во всей своей силе: всякое сознательное изменение чего бы то ни было в таких документах, сделанное без участия общественной власти с намерением выдать их за исходящие от нее есть подлог; виновный присвоил себе принадлежащее общественной власти право изменять или составлять определенные документы, ergo — он совершил преступление против порядка управления, рассуждает законодатель. Во второй, напротив, указывается материальный предмет нарушения, не связанный так тесно с формальными средствами охраны его: составление или изменение документа, печати и т. под. составляет здесь лишь один из способов нарушения чужого имущества. Понятно таким образом, что здесь преступному намерению должно быть отведено более видное место; в первой группе оно вмещается в заведомости о подделке с указ. намерением, так как здесь неприкосновенность формы есть вместе с тем право государственной власти, т. е. предмет преступления; во второй, напротив, предмет нарушения стоит отдельно от неприкосновенности актов и документов, а потому условия внутренней стороны состава расчленяются: заведомость о подделке недостаточна необходимо намерение нарушить чужое имущественное право такою подделкою. В самом деле, ст. 1692, предусматривающая подлог документов, составляемых без участия органов государственной власти, требует, чтоб подделанные или измененные документы, акты или иные бумаги «в делах исковых или тяжебных, или в делах торговых могли быть по закону принимаемы в доказательство права на имущество, или принятых кем либо обязанностей» и, конечно, чтоб такие изменения могли влиять на положение чужой имущественной сферы; это доказывается заголовком раздела XII, под которой помещены ст. 1690—1698: «о преступлениях и проступках против собственности частных лиц». А известно, что различие в предмете нарушения обусловливает и различие во внутренних условиях преступности. Поэтому если б, напр., в завещании было написано: «моему бездельнику племяннику такому то завещаю пять тысяч рублей», и племянник заменил бы слово «бездельник» другим более лестным для него, то в таком изменении завещаны нельзя видеть подлога в смысле ст. 1691. В связи с этим стоит и юридический характер тех случаев подлога, в результате которых оказалось действительное нарушение чужого имущества и переход предметов его к виновному; если это было последствием подлогов первой группы, то к ним должны быть применяемы постановления о совокупности преступлений: с одной стороны, о нарушении права неприкосновенности данной Формы, т. е. о подлоге, с другой—о мошенничестве; потому что здесь нарушены два стоящие под юридической охраной предмета, и притом так, что нарушение одного не входит в состав преступного нарушения другого. Напротив, во второй группе не могут иметь места постановления о совокупности преступлений, потому что здесь— один предмет нарушения; а то обстоятельство, что для состава подлога и в частных документах и бумагах закон не требует оконченного нарушения чужого имущественного права, ровно ничего не говорит против защищаемого мнения, показывая лишь, что в этом виде законодатель желал сравнять наказуемость покушения с наказуемостью совершения [4].

Из приведенных соображений ясно, на сколько имеет значение указанный Формальный момент в этой второй группе подлога. Постановлениями о нем законодатель ограждает от нарушений имущество данных лиц посредством нарушения их права — на неприкосновенность указанной формы, или тех лиц, выдаваемые которыми документы обязывают их к какой либо имущественной потере. Это вовсе не особенность подлога; напротив, такое соотношение между способом действия и предметом нарушения есть общее правило для всех преступлений. Грабеж, напр. имеет место только в том случае, когда виновный нападает на владельца похищаемого имущества; если же, например, отец бьет своего сына, требуя от постороннего человека его имущество за прекращение побоев и действительно получает чужое имущество, то здесь не может быть речи о грабеже; точно также и в мошенничестве: если я обманул Б., вследствие чего тот не доставил образцы своих фабрик на выставку, между тем как я раньше обмана держал с В. пари на большую сумму, утверждая, что Б. не доставит своих образцов и, таким образом, при помощи обмана выиграл пари, то здесь нет условии мошенничества. След., и подлога как преступления против чужого имущества нет, если имуществу лица, правом составления документов и пр. которого злоупотребляет виновный, не угрожает опасность от подлога, так что последний служит лишь одним из материальных подкреплений лжи для обольщения других лиц. А это открывается или из содержания подделанного или измененного акта, или из назначения, которое намерен дать ему виновный; мы видели, что к такому именно началу, после долгих колебаний, должна была придти Французская судебная практика, но общему признанию юристов всей Европы самая развитая на нашем материке [5].

Для большей наглядности изложенных мыслей. взглянем на них в применении к отдельным казусам.— Я сказал, что только такой документ или иная бумага могут быть содержанием подлогов второй группы, которые «в делах исковых или тяжебных, или же в делах торговых [6] могут быть принимаемы по закону в доказательство права на имущество, или принятых кем либо обязанностей». Отсюда 1) подделка недействительных по закону документов вследствие недееспособности или неправоспособности лиц, выдавших эти документы, не составляет подлога; поэтому если подсудимый в доказательство своей невинности ссылается на недееспособность или неправоспособность лица, от имени которого составлен документ, то суд должен применить ст. 27 Уст. Угол. Суд.; если же составление такого документа было средством обмана других лиц и выманивания у них имущества за мнимый эквивалент, то применяются постановления о мошенничестве без обращения дела к гражданскому производству. 2) Между тем как при недействительности документа вследствие отсутствия материальных основ юридической силы его не может быть речи и о покушении на подлог (здесь нет документа в юридическом смысле, след., действие виновного направляется на мнимый объект), при недействительности его вследствие отсутствия подделки формальностей, предписанных для признания за данным документом юридического значения, должны иметь место постановления о покушении на подлог: виновный начал посягательство на годный объект, но не довел своей деятельности до конца. Если, напротив, доказано, что он не имел намерения соблюсти все формальности, зная их, и напр. подделал бумагу от имени другого лица без подписи для выманивания имущества, то подобное действие может быть рассматриваемо разве как мошенничество, но ни в каком случае как подлог или как покушение на подлог потому что в данном случае нет намерения продолжать свою деятельность для совершения подлога. Такой именно взгляд принят уголовным кассац. департаментом в решении по делу Троцкого (V, 282). Троцкий между прочим был признан виновным в том, что, во избежание платежа по заемному письму Семчевской, сочинив от имени ее черновой проект расписки в получении будто бы от него разновременно платежа долга, но без подделки ее подписи, склонил Шестопалова переписать эту расписку на бело, но был остановлен от дальнейшего приведения своего намерения в исполнение арестованием его; сенат нашел, что за это действие Троцкий должен быть наказан как за покушение на подлог домашней расписки, так как хотя в составленном им черновом проекте не было подписи, но судом признано, что от подделки подписи Семчевской он был удержан независящими от него обстоятельствами. Я не стану входить в рассмотрение вопроса, правильно ли в данном случае признано покушение и не следовало ли напротив, видеть здесь только приготовление; я склоняюсь более к последнему; но теперь для меня важно лишь то обстоятельство, что Сенат признал покушение на подлог только в виду доказанности намерения закончить акт, соблюсти, сколько дозволяют знания виновного, все формальности. — 3) Только подделка таких документов и бумаг может быть признана подлогом, которые по закону составляют доказательство прав на имущество или принятых кем либо обязанностей. Поэтому подделка документов, которые по содержанию своему не угрожают опасность нарушения имущественных прав лица, будто бы выдавшего документ, не составляет подлога, хотя может быть признана способом мошенничества, если при помощи ее виновный выманил у другого какое либо имущество; так напр., подделка сыном письма отца о помощи себе без принятия последним обязательства уплатить за сына, подделка им письма постороннего лица, которому отец будто бы поручил написать распоряжение о выдаче сыну денег не обнимаются составом подлога. — Наконец 4) наличность подлога документов рассматриваемой группы обусловливается тем, чтобы факт подделки документа грозил имущественной сфере лица, от имени которого составляется документ или которому принадлежит изменяемый документ. Поэтому составление, каких бы то ни было бумаг от имени лиц вымышленных, не существующих, не составляет подлога; это признано и кассационным сенатом в приведенном уже решении по делу Львова, который хотя и подписался на оставленном им в магазине счете за забранные в кредит товары именем князя Шаховского, но был наказан лишь по постановлениям о мошенничестве. Только относительно документов, совершаемых крепостным порядком, из этого правила сделано в пользу подлога отступление, которое объясняется тем, что в составлении таких документов принимают участие органы государственной власти. Однако, хотя сенат и согласился в решении по делу Львова с защищаемым взглядом, он стал в прямое противоречие с ним в решении по делу Галебского (V, 67). Закладчик Галебский признан был виновным в том, что, симулируя заклад ему имущества будто бы посторонним лицам, написал сам себе закладную квитанцию, доложил под соответствующий ей № свои вещи ценою в 154 и обозначил на квитанции ложно стоимость заклада в 300 р., затем, при посредстве подставной заемщицы, продал эту квитанцию постороннему лицу и получил в выкуп положенных вещей сумму, превышающую действительную стоимость их, т. е. посредством обмана выманил чужое имущество. Сенат нашел, что «подобные действия соответствуют понятию о преступлении, определенном в ст. 1688 н. 3 и 1692 Улож,, о наказ., а не преступлению мошенничества, указанному 173 и 174 ст. Уст. о Наказ., так как для введения в обман была составлена подложная квитанция, т. е. составленная, как признал съезд, от вымышленного лица». Но решительно ни одно из оснований, приводимых кас. сенатом, не выдерживает самой снисходительной критики. Так а) закладные квитанции совершаются не крепостным порядком и потому (ст. 1690,1692 Улож.) составление их от имени вымышленного лица не есть подлог; б) лицо, потерпевшее имущественный ущерб, и лицо, правом неприкосновенности документов которого злоупотребил Галебский, не тождественны между собою и не стоят в таких юридических отношениях, которые свидетельствовали бы о солидарности их имущественных прав; в) хотя составленная «от имени вымышленного лица квитанция ест юридически недействительная; мнимая, по, как признал и кас. сенат в решении по делам Воскресенского (V, 262) [7] и Львова (V. 239), обман выдачею мнимого обязательства за получаемое в виде эквивалента за него имущество есть обыкновенное мошенничество, а не подлог; г) я уже указал неуместность совместного применения постановлений о подлоге документов 2-й группы с постановлёниями о мошенничестве и особенных видах его. Наконец, д) ссылка кас. сената на решение по делу Бердышева (II, 164) также не может быть названа уместной потому, что и это решение страдает теми же погрешностями, хотя в меньшей мере, так как Бердышев 1) подписался на выданном им обязательстве о поступлении по найму в военную службу не вымышленным именем, а именем лица действительно существующего, паспортом которого он для этого противозаконно воспользовался; и 2) так как потерпевший Панов введен был этим обманом в письменное обязательство, наличность которого, как увидим, необходимо требуется для состава преступления, предусмотренного ст. 1688 [8]. По всем указанным соображениям отнюдь нельзя согласиться с взглядами, проведенными в решении по делу Галебского и следует считать их отмененными самим сенатом в позднейших его решениях по делам Львова и Воскресенского. Но кроме документов от имени лиц вымышленных, подделка документов от имени действительных лиц также не может быть признана подлогом, если, совершаясь без участия общественно власти, она не имела задачей нарушить имущественные интересы лиц, имена которых подписаны на документе, или их представителей и наследников. Таков, напр., случай, когда домовладелец, желая продать подороже свой дом, подделывает наемные договоры или изменяет цифры в оплаченных уже наемных договорах, чтобы тем ввесть покупателя в заблуждение относительно стоимости своего дома.

§ 41. Обманы путем печати также возможны и потому наравне с рассмотренными выше входят в группу форм мошеннического обмана. Любопытный случай этого рода сообщен «С.-Петерб. Ведомостями» в № 168 за 1870 год. Харнасон, торговавший под фирмою «Th. Rosenfeld», напечатал и разослал объявления, будто он получил для продажи 300 штук непромокаемых пальто, новейших фасонов и из самой лучшей английской материи. Артистка французского театра Арсень Деэ, прочтя это объявление, пошла в магазин означенный фирмы и заказала три таких пальто, лично получив удостоверение, что они сделаны из материи действительно непромокаемой. Ясно, впрочем, что личность удостоверения здесь не изменяет дела и ответ был бы одинаков, если бы загородный читатель вследствие объявления сделал себе заказ письменно и послал деньги. Получив пальто, Арсень Деэ одела его в один из дождливых дней, но оказалось, что она промокла как нельзя лучше; эксперты засвидетельствовали, что купленные Деэ пальто положительно не имеет никаких свойств; непромокаемости, что оно, как и всякое другое, пропускает воду и стоит не более 10 руб. Хотя Деэ предъявила к Харнасону только гражданский иск, но мировой судья совершенно правильно нашел здесь проступок, предусмотренный ст. 173 Уст. о Наказ.; в напечатании же и рассылке объявлений он увидел особое приготовление к обману, что, конечно, не верно, так как печать служила здесь лишь формою для обмана в качестве. Подобный же пример обмана в качестве мы указали выше: там (5-е Анисимовское издание Судеб. Уставов) он выразился в ложном объявлении на заголовке книги. Наиболее вредна для общества и след., наиболее преступна эта форма, когда к ней прибегают аматеры биржевой игры для изменения курса биржевых ценностей посредством сообщения ложных сведений в газетах, возбуждающих неосновательную панику ила не более основательные надежды. Такие обманы путем, напр., заведомо ложных телеграмм, корреспонденций в т. под. имеют все признаки других мошеннических обманов: искажение истины, совершаемое для обольщения других лиц в видах поживы на счет их имущества; к ним прибавляется только одно новое обстоятельство, которое отнюдь не свидетельствует о меньшем вреде их сравнительно с другими обманами: здесь обман одевается в форму печатного слона, что для значительной части общества служит ручательством правдивости сообщения; виновный тут стремится обмануть неопределенное множество лиц, не различая бедного от богатого, сведущего в делах торговых от простака; это безразличие, конечно говорит об усиленной энергии преступной воли. По всем этим обстоятельствам обманы такого рода легче других пожинают обильную жатву и нередко производят серьезное расстройство в экономическом мире. Вспомните, напр., какой переполох производили телеграммы т. наз. Русского телеграфного агентства во время теперешней войны Франции с Северо-германским Союзом, какое влияние они оказывали на курс биржевых цен, не смотря даже на то, что кредит этих телеграмм был поколеблен другими периодическими изданиями. Английское право относится к подобным действиям с основательною строгостью; в других законодательствах Европы этот вид также обнимается общими постановлениями о мошенничестве.

Но хотя таким образом к обманам путем печати должно применять общие постановления о мошенничестве, однако и в этом случае необходимо строго различать обман от родственных ему понятий: увлечения будущим без искажения истины и ложных выводов из неискаженных фактов в форме высказывания личных мнений. Так, напр., газета, верно передающая телеграммы и корреспонденции, получаемые ею без предварительного уговора с корреспондентами, чтоб они не стеснялись действительностью, а имели бы более в виду интересы кармана издателя, не может быть привлекаема к ответственности за мошенничество потому только, что в передовых статьях ее делаются заведомо неверные выводы из сообщенных фактов с целью возбудить о них неправильное представление у читателей. Само собою разумеется также, что для преследования за мошенничество необходимо должны быть в наличности и другие общие условия его: заведомость об обмане, корыстное намерение и т. д.

В заключение об обманах в форме человеческого слона остается прибавить, что и символические знаки, картины и другие орудия изображения мысли могут быть способом мошенничества, если только доказано, что они направлены к искажение истины для обольщения другого и настолько определительно свидетельствовали о каком либо факте, что могли возбудить о нем ошибочное представление в другом лице и побудить его к какому либо действию или бездействию.

§ 42. Переходим теперь к обманам действием. Они направляются, с одной стороны, к обманчивому изменению внешнего вида или существа какой либо вещи с намерением выдать ее за условленную, которой такие вещь в действительности не соответствует,— все равно, производится ли это изменение в количестве (подмен, обмер, обвес, обсчитывание) или в качестве ее (подкрашивание и пр.). Следовательно, изменения этого рода имеют уголовно-юридическое значение лишь на сколько виновный старается убедить другие лицо, что даваемая вещь есть условленная; если, напротив, изменивший внешний вид или существо вещи, или подменивший одну другою заявляет об этом своему контрагенту, напр., продавая изношенную крашенную лисицу говорит, что это лисица, а не какой либо другой мех более ценного животного, то обмана нет. Ясно, что такие обманы действием с изменением (подделкою) вещи не ограничиваются торговыми отношениями по купле-продаже; они обнимают также отношения по поставке [9], по договору заклада [10] и т. под., где может быть речь о получаемой обманом вещи как об эквиваленте за вручаемое имущество. Сюда же должно отнести ,; подделку документов, если она не составляет подлога, подделку игорных карт, давание обманом (подмен) одной бумаги для подписи вместо другой за тем исключением по нашему законодательству, которое уже указано (ст. 1693 Улож.). Во всех этих случаях обман заключается уже в предложении одной вещи под видом другой, хотя бы виновный не промолвил ни одного слона несогласного с истиной. Но ограничивать обманы действием этими случаями, как делает г. Неклюдов, нет ровно никаких оснований. Искажение истины может произойти , без участия человеческого слона и непосредственных изменений или подмена предмета договора, о которых идет речь; и именно к этой же группе должны быть отнесены 2) различные изменения в костюме и т. под., указывающие на то, что виновный имеет определенное знание, которого он в действительности не имеет; напр., одевание официального мундира, рясы священнической, ливреи лакея богатого дома и т. под. для обмана и выманивания тем чужого имущества; 3) принятие виновным такого положения, которое, заведомо для него, возбуждает у другого лица мысль, будто бы он имеет право или власть получить от этого лица какое либо имущество.

Таковы формы обмана; во всех их имеется в действительности или подразумевается человеческое слово как утверждение или отрицание каких либо фактов; след., к этой форме могут быть сведены все остальные.— Кроме такого изолированного положения, они могут во многих случаях представляться в совокупности, и тогда являются смешанные формы. Наиболее опасный для общества пример их — обманы заговором, шайкой, conspirаcy английского права, при чем виновные костюмировкой и другими средствами принимают на себя не принадлежащее положение, а его соучастники образом своих действий стремятся доказать, что принятое положение есть действительное. Но самый любопытный случай таких смешанных форм в юридическом отношении— тот, когда деятельность виновного распадается как бы на две части, так что обе они в отдельности не имеют условий обмана, во признаки последнего несомненны, если эти части рассматривать в совокупности как последовательные моменты одного и того же деяния. Я говорю о тех случаях, когда вследствие предшествующего соглашения несколько лиц условились взаимно придавать определенным поступкам или действиям одного из них значение утверждения или отрицания определенных фактов; если, не смотря на такое условие, лицо совершает поступок, свидетельствующий о каком либо факте, между тем действительность заведомо для него не согласна с значением его поступка, то несомненно, что он искажает истину и обманывает тех лиц, с которыми состоит в указанном договоре; возбуждение у них ошибочного представления есть несомненное следствие его образа действий, хотя последний, будучи рассматриваем совершенно изолированно, не удовлетворяет условиям обмана. Представьте себе напр., что какой либо торговец отправил своего комиссионера для покупки и разведывания цен на известные товары, и комиссионер обязался сообщать ему, как скоро цена этих товаров изменится; значит, между ними состоялось такое соглашение, по которому несообщение комиссионером об изменении цен означает утверждение, что цены не изменились и нет фактических оснований, которые бы влияли на изменение их. Но вот цены повысились, а комиссионер не сообщает об этом торговцу, поручая, напротив, своему соучастнику скупить у него эти товары; купец, имея в виду отсутствие сведений от своего комиссионера, продает их. Ясно; что он был жертвою обмана, направленного на выманивание его имущества посредством возбуждения в нем ошибочного представления об определенных фактах; но ясно, с другой стороны—мы подробнее скажем об этом ниже,— что молчание комиссионера в его изолированном виде еще не составляет лжи и, след., обмана [11]. Последнее значение оно получает только вследствие особого уговора, точно также как слова получают определенный смысл потому, что мы условились придавать тот, а не другой смысл.

В тесной связи с этим, наконец, стоит следующее замечание. Многие криминалисты требуют, чтобы обман составлял явственное, категорически выговоренное словом искажение истины; эту, правда нормальную форму они делают исключительной, так что даже самые осязательные обманы действием, не сопровождающиеся ложными словесными утверждениями или отрицаниями, возбуждают в их глазах массу сомнений и недоразумений. Они усиленно спорят, что такие случаи не тождественны с умолчанием об истине, т. е. с так называемым отрицательным обманом. Мы преклоняемся пред их трудолюбивыми разысканиями и не можем не высказать глубокого уважения к точному исследованию всех элементов рассматриваемого понятия в отдельности; но с другой стороны, мы не видим в случаях такого рода сколько нибудь серьезных оснований для недоразумений и сомнений; весь этот вопрос сводится к указанию причины, почему человеческие слово играет роль нормальной формы обмана; и если затем та же причина будет иметь место и в других случаях, то ясно, что и за ними должно признать возможность быть формами обмана. А она, как я уже имел случай заметить, состоит в том, что словами выражаются мнения и свидетельствования того или другого лица; поэтому слово имеет значений лишь как орудие выражения личных заявлений, утверждений или отрицаний, притом как орудие условное. Но то же значений могут иметь и другие знаки, так что все они при этом условии могут быть формами обмана.— Словом, всякое внешнее явление, которое представляет собою и понимается другими, предполагается как выражение мысли, может быть формою искажения истины. В договорных отношениях, составляющих, как увидим, поле для мошенничества, многие обстоятельства предполагаются утверждаемыми даже без категорического упоминания их стороною, в силу самого факта предложения или заключения договора. Так, предлагающий или вступающий в сделку этим самым in dubio утверждает: а) наличность на своей стороны условий, необходимых для существования данной сделки; не требуется, чтобы их он указал отдельно и посвятил для каждого несколько слов, последняя заменяет здесь факт предложения или принятия сделки; б) он предполагает наличность тех же условий на сторону своего контрагента; в) он утверждает или (противная сторона) предполагает, что предлагаемый предмет сделки согласен с выставленными для него в договоре требованиями; напр., торговец, молчаливо дающий пакет лицу, потребовавшему фунт кофе, и получающий деньги за требуемое, этим самым удостоверяет, что в пакете заключается именно кофе и что количество его равно требуемому; приказчик, отмеривающий и передающий сверток лицу, потребовавшему лионского бархата, удостоверяет этим, что сверток заключает в себе лионский бархат в затребованном количестве. Наконец, 4) заключение сделки предполагает утверждение каждою стороною, что в деле имеется наличность всех других условий, категорически потребованных другою стороною [12]. Хотя в подтверждение этих обстоятельств лицо не скажет ни одного слона, но их следует признать утверждаемыми им именно потому, что образ действий его (заключение сделки) по наперед состоявшемуся, условленному общественным строем уговору составляет собою такое же ясное выражение его мыслей, как и словесные звуки. — Иной вопрос, все ли указанные формы могут быть признаны причиною преступного результата, требуемого мошенничеством; его мы рассмотрим в IV главе. § 43. Но как следует относиться к тем случаям, которые в германской литературе имеют оригинальное название «отрицательного обмана», т. е. к пользованию чужим незнанием без возбуждения или подкрепления его словом или действием [13]? В разрешении их можно исходить из двух различных точек зрения. С одной стороны можно утверждать, что так как имущество одного лица переходит к другому вследствие ошибки в фактах, о существовании которой знал получающий это имущество, то он должен подлежать за это ответственности. В самом деле, этот взгляд долго существовал в германской юридической литературе XIX ст.; в случаях такого рода она видела искажение истины и обман уже в том обстоятельстве, что виновный, зная об ошибке, берет имущество: этим, говорила она, он укрепляет ошибочное представление на стороне передающего и обусловливает правонарушение. Сторонники указанного взгляда прибавляли еще к этим соображениями для обмана в договорных отношениях следующее; они говорили, что в таких отношениях в заявление и умолчание составляют одно неразрывное целое», что они обязывают сторон к особой честности, так что наказуемость умолчания основывали на особой обязанности виновного сообщать истину. Поздние они нашлись вынуждены сузить свое общее начало; преступность умолчания и тожество его с обманом они стали видеть только в тех случаях, когда виновный, по закону или вследствие особых отношений, в которых он стоит к другой стороне, обязан был рассеять ее ошибку; спорили однако, необходимо ли указывать эти отношения особо в уголовном законодательстве, или для этого достаточны указания законов гражданских, обязывающие одного в определенных случаях блюсти имущественные интересы другого.

Но эта точка зрения совершенно ошибочна. Так 1) хотя в случаях этого рода может происходить имущественные правонарушение, но оно обусловливается не обманом, которого здесь нет (потому что виновный не искажает истины, а только берет даваемое ему), а фактом взятия не принадлежащего; без него, правда, немыслима потеря, но он не возбуждает ошибки потому, что последняя образовалась раньше его; и не подкрепляет ее, так как действие виновного не представляет собою искажения истины; 2) это взятие не принадлежащего, когда оно происходит с нарушением особенный обязанности блюсти чужие интересы, предписываемой под страхом наказания, конечно может подлежать уголовному правосудию. Но кара назначается здесь не за обман, которого и в этих случаях нет, а за злоупотребление указанный обязанностью. Поэтому в тех случаях, где она не предписывается под угрозою карательных мер, нарушение ее само по себе не достаточно для наказуемости и не может превратить действие безразличное в уголовно-юридическом отношении в действие наказуемое; в самом деле, гражданские последствия при неисполнении такой обязанности наступают за не охранение прав другого, между тем как наказание в мошенничестве положено за нарушение их, что далеко не все равно. А если оспариваемый взгляд неверен даже для тех случаев, где на стороне виновного существуют обязанности охранять чужие права, то тем более очевидна его шаткость в тех делах, где такой обязанности не существует. 3) Хотя действительно в договорных отношениях многие умолчания имеют значений категорических заявлений (§ 42), но взгляд на них как на обязывающие самим фактом заключения их сообщать другой стороне все, что ей известно, противоречит внутреннему существу имущественных сделок как «естественному поприщу интеллигенции», где закон соревнования признан теперь в самых широких размерах. Запрещая обманывать другую сторону искажением истины, законодатель, однако, не может упускать из виду, что так как каждая из сторон желает найти в сделке удовлетворение своего интереса, то она должна ожидать встретить то же стремление и от другой стороны, в виду чего никоим образом не может и не должна рассчитывать, что другая сторона явится адвокатом ее интересов [14]. Притом, последняя имеет право не знать, чего именно хочет первая и пока условия договора не указаны категорически, до тех пор отступление от них не может быть рассматриваемо как обман. 4) Нельзя забывать также, что в случаях этого рода ущерб на одной стороне происходит только вследствие преобладания знаний другой стороны над ее знаниями. А им в современном обществе нет возможности не придавать значения капитала, составляющего неприкосновенное частное достояние, которое произвол законодателя не может сделать общею собственностью. Банкир, напр, затрачивается на агентов, которые присылают ему быстрые сведения из всех концов света; ему можно запретить употреблять во зло эти сведения, обманывая других искажением фактов, но обязать его сообщать эти сведения всем и каждому, вступающему с ним в сделки — значит вторгнуться в его частной капитал и самым верным образом заставить его не затрачиваться на агентов, т. е. парализировать его торговую предприимчивость [15]. Наконец, 5) и это замечание стоит в самой тесной связи с выставленным в п. 1 — нельзя не остановиться на следующем соображении. Обман как способ действия мошенничества вызывает уступку обманутым своего имущества как акт несвободный, кладя лживые фактические основания для его деятельности. Между тем в рассматриваемых случаях, по справедливому замечанию Меркеля, деятельности другой стороны предоставляется вполне свободный ход и все участие пользующегося ее неведением состоит в облегчении для нее возможности достигнуть то, что она хочет сделать [16]. В самом деле, представление о каком либо факте получается двояко: или путем непосредственного наблюдения его и ряда обусловливающих его фактов, или посредством свидетельства другого. В первом случае верность или ошибочность представления зависит от того лица, которое получает его: оно положилось на свои силы, след. за ошибку не может пенять ни на кого кроме самого себя. И только во втором случае ответственность за ошибочное представление может быть возложена на другое лицо. По всем этим соображениям так называемый отрицательный обман, т. е. пользование чужой ошибкой без возбуждения или подкрепления ее, нельзя признать обманом в точном смысле этого слона.

Современные законодательства и судебная практика относятся не одинаково к этой форме действия. В англо-американской литературе вследствие ее известного казуистического характера невозможно отыскать общее правило относительно всех т. наз. отрицательных обманов. Однако, в статутарных постановлениях этих стран действие мошенничества всегда описывается такими чертами, которые исключают возможность включения в состав его пользования чужой ошибкой без возбуждения или подкрепления ее. Здесь требуется, чтобы виновный представить определенные лживые основания, могущие склонить другое лицо к вредному для него действию: таковы fаlse pretences, fаlsely personаthing аnotheiy fаlse token и, наконец, conspirаcy как один из способов мошенничества. Англо-американская практика, сколько можно судить по вышеприведенным сочинениям Блэкстона, Росселя, Керра и Вартона, также ни разу не относила отрицательного обмана к мошенничеству.

Escroquerie французского права безусловно чужд т. наз. отрицательный обман; притом, судебная практика понимает его очень широко. Она требует от обмана, установляющего понятие мошенничества, чтоб «действие его было результатом комбинаций, рассчитанных на обольщение»,и высказав, что «простое молчание (reticence) не достаточно для состава мошенничества», отказалась применить наказание в следующих случаях: Дидьо был признан виновным в том, что, умолчав об известных ему причинах, делающих его неспособным для поступления в военную службу, явился в одно семейство с предложением наняться в рекруты и выманил этим путем чужое имущество; Аляри обвинен в том, что получил заем вследствие ошибки, в которой заимоводавец заведомо для него находился относительно его кредита и личной власти, но которая произошла без совершения им каких бы то ни было обманных уловок; Лежер взял и присвоил себе деньги, данные ему по ошибке вместо другого лица [17]. Между тем первый случай представляет наличность всех условий обмана, так как заявление о способности поступить в военную службу было высказано здесь в форме предложения себя в охотники именно для поступления в рекруты. В tromperie несомненно входят обманы без употребления лживых слов; таковы обмер и обвес; но отрицательный обман неизвестен и этому виду.

Законодательства германские следуют двоякой системе. Одни [18], вслед за баварским уложением 1813, относят к мошенничеству не только искажение и сокрытие истины, но и умолчание о ней в форме пользования чужой ошибкой (или чужим обманом); причем наказуемость установляется или в виде общего правила (вюртермб. аrt. 351; брауншв. § 224; тюринг. аrt. 236), или только в тех случаях, когда умолчание истины составляет нарушение особой лежащей на виновном обязанности сообщать ее. Другие законодательства, во главе которых стоит австрийское, карают только возбуждение и подкрепление ошибки активною деятельностью, совершенно выделяя отсюда отношение деятеля к искажению истины в форме бездействия [19]. Саксонское уложение выбирает редакцию, правильною в теоретическом, но весьма опасною в практическом отношении: «виновный в обольщении, посредством обморочения неверными или сокрытием верных фактов или отношений, указание которых. потерпевший имел основание ожидать ввиду данный обстановки....»; я назвал ее верною в теоретическом отношении потому, что ею справедливо относятся к обману те случаи умолчания, которые представляются категорическим утверждением каких либо фактов даже при отсутствии словесного заявления виновного; но опасна в практическом отношении эта редакция потому, что ею суду дается возможность расширить понятие обмана за пределы его действительного смысла: обман может быть признан, если только суд согласится, что ожидания потерпевшего услышать истину вытекали из обстоятельств дела, к которым закон ясно не запрещает относить и особые отношения виновного к потерпевшему. Здесь, впрочем, закон требует сокрытие истины, что нетождественно с умолчанием о ней.

Русское законодательство не наказывает рассматриваемую форму (бездействие) потому, что оно говорит о повреждении чужого имущества посредством «обмана», а не «вследствие ошибки» потерпевшего; вместе с тем, «похищение посредством обмана», требуемое для состава мошенничества, необходимо предполагает положительную деятельность искажения или сокрытия истины, направленную на возбуждение в другом ошибочного представления как средство для побуждения его совершить действие или упущение, нарушающее его имущественные права. Но и Уложение, и Устав о Наказ. строго различают отрицательный способ действия от тех случаев, где виновный, не высказывая лжи словесно, заявляет ее, однако, в другой форме; так одевание мундира с намерением выдать за собой не принадлежащее знание и обыгрывание шулерством являются формами мошенничества даже без словесного подкрепления лжи виновным; продажа или залог чужого имущества составляют мошенничество, хотя бы виновный словесно не заявлял о принадлежности себе этого имущества. Наша судебная практика еще не пришла к окончательному решению этого вопроса. В решении псковского окружного суда по делу Волейко сквозит верная мысль, что преступна лишь деятельность, направленная на возбуждение ошибки, а не пользование ею. Напротив, новгородский мировой съезд в деле Волкомельского отнес к мошенничеству присвоение денег, данных по ошибке без возбуждения или подкрепления ее, а малоярославецкий мировой съезд увидел мошенничество в том, что обвиняемый заведомо взял данный ему в виде сдачи 10 рублевый билет по ошибке вместо рублевого (II, 415). Кассационный сенат высказал решительно свой голос только для дел об обманах в качестве продаваемой вещи, где он признал общим правилом, что умолчание о недостатках продаваемой вещи (конечно, не оговоренных категорически сторонами) не наказуемо (к. р. IV, 742); но и здесь это начало не проведено им с надлежащею последовательностью: так, в решении по делу мещанина Селезнева признано, будто бы непредупреждение покупателя продавцом о недостатках лошади, бывших у них до продажи, есть обман в уголовно-юридическом смысле. В других же случаях разрешение этого вопроса еще менее определительно. Так Волкова (ІV, 660) была признана виновной в том, что, заложив свои вещи в С.-Петерб. ссудной казне за 200 р., получив эти деньги и билет, в котором прописанная сумма ссуды по ошибке была обозначена в 20 руб., возымела намерение воспользоваться этой ошибкой, для чего пришла в ссудную кассу и, представив 20 р. 10 к., предъявила означенный билет, изменив или зная об изменении в нем цифры оценки 270 руб. в 27 руб.; суд нашел здесь покушение на мошенничество. Защита в кассац. жалобе указывала, что желание воспользоваться чьей либо ошибкой не составляет мошеннического обмана; сенат., не опровергая этого взгляда, оставил кас. жалобу без последствий на том основании, что «Волкова признана виновной не в том только, что желала воспользоваться ошибкой ссудной казны. а в том, что, желая извлечь выгоду из ошибки, представила билет заведомо измененный», т. е. сама содействовала возникновению ошибки искажением истины.— Чего же касается тех случаев, в которых молчание по обстановке дела имеет все признаки утверждения (§ 42), то они относятся к мошенничеству и судебной практикой; см. напр. к. р. III, 102.

§ 44. Содеяние и бездействие — удержим пока эти термины— суть формы нарушения запрещаемого законом. Напротив, упущение есть неисполнение того, что предписывается законом под угрозою каких либо невыгодных последствий в противном случае; первое есть произведение запрещенных последствий, второе—неисполнение предписанного или, в обширном смысле, неисполнение какой либо обязанности, лежащей на виновном по договору или по закону. Ясно таким образом. что различие между ними лежит не в различии способа действия (то и другое м. б. совершены так называемыми содеянием и условно бездействием), а в различии конечных причин ответственности; первое подлежит ей как вторжение в чужое право, как произведение запрещенных последствий; второе—как уклонение от принятой или возложенный на виновного обязанности, возможность требовать исполнение которой есть право другого лица. И так как преступление мошенничества запрещается как нарушение чужого имущественного права, то его должны быть чужды начала, условливающие преступность упущений.

Обязанности, установляющие состав упущений, принадлежат виновному относительно частного лица или государства; это различие объектов их нисколько не изменяет свойства упущения. Примерами первого рода могут служить различные долговые обязательства; напр. уклонение от исполнения их, хотя бы деятель учинил для этого какой либо обман (если только он не имеет своим последствием потерю долгового имущества в смысле установления противоположного права на стороне обманщика-должника); в пример вторых можно привести различные имущественные обязанности частного лица по отношению к государству, каковы обязательства платить подати и повинности по различным основаниям. И здесь наличность обмана не устраняет обрисовку действия как упущение, потому что ответственность его основывается на неисполнении обязательства, а не на нарушении чужого имущества посредством изъятия предметов его из области чужого права [20]. Ясно, однако, что иногда законодатель может назначать наказание за эти упущения, что, однако, вовсе не свидетельствует о том, будто бы они сделались преступными содеяниями; таково злостное банкротство и растрата как нарушение обязанностей к частному лицу, таковы контрабанда и другие дефраудации на нарушение обязательств перед государством в смысле субъекта имущественных прав [21].

Однако, из этого еще вовсе не следует, что при совершении Подобных упущений не может быть совершено мошенничество. Они напротив, в тоже самое время могут быть средством для мошенничества; так продажа вина ниже узаконенный крепости есть неисполнение требований питейного Устава и вместе с тем обман в качестве, если виновный выдает продаваемый напиток за вино установленный крепости (впрочем, этот случай у нас выделен из мошенничества предписанием специального закона); продажа описанного имущества, установляя предположение о злонамеренном банкротстве, вместе с тем, может получать обрисовку мошеннического выманивания чужого имущества за юридически-мнимый эквивалент.

§ 45. Говоря об обмане, мы постоянно имели в виду область имущественных договоров односторонних и двусторонних, потому что они составляют исключительное поле мошенничества. Оно, в самом деле, предполагает побуждение другого лица к акту имущественной передачи, а такой акт и установляет во всяком случае понятие сделки, будет ли он сделан как препоручение относительно передаваемого имущества или как передача его в собственность другому [22].

Этот взгляд, однако, находит себе противников во многих германских криминалистах и законодателях. Они находят нужным различать общий обман от обмана в договорах, ставя для ответственности последнего иные начала, чем для первого. Такое направление, впрочем в самой неправильной форме, нашло себе доступ и в русское законодательство. Отдельно от мошенничества оно ставит обманы для побуждения к даче письменных обязательств, между тем как общее определение ст. 1665 Улож. обнимает и эти обманы.— Но, повторяю, германское расчленение мошенничества, которое ведет свое начало с баварского уложения 1813, противоречит существу мошенничества; все входящие в него действия необходимо предполагают договорные отношения и без них не мыслимы. Это понято, наконец, новейшими германскими криминалистами (Меркель, Гэльшнер) и уложениями, каковы прусское и союзное [23]. Но наличность имущественного договора и обманных поступков сторон еще не достаточны для состава мошенничества. Последние необходимо предполагает искажение истины, совершаемое для обольщения противной стороны, так что для деятельности ее виновный кладет лживые фактические основы, злоупотребляя таким образом правом свободного применения ее распознавательной способности. Этим уже указывается, как следует относиться, с одной стороны, к притворным сделкам, с другой—к выманиванию имущества у лиц, не обладающих распознавательную способностью.

Существо притворных сделок состоит в совершении мнимой сделки из за каких либо посторонних побуждений; напр. выдача одним лицом другому заезжего обязательства без получения займа, совершаемые договора о мнимой продаже имущества для избежания платежа долгов и т. под. Сами по себе они не составляют обмана как способа получения чужого имущества. Потому что участвующие в такой сделке стороны сознают притворность ее. Любопытный пример этого рода представился в деле Волейко и Кондратова, признанных виновными один в притворной продаже, а другой в притворной покупке имущества для лишения кредитора мнимого продавца возможности получить должное ему. Сенат (IV, 321) не увидел здесь мошенничества, руководствуясь ст. 1406—1416 т. X ч. 1. закон. граж., но признал, что притворная продажа своего имущества составила бы мошенничество, если б она совершилась после описи его за долг. С этим то последним положением и нельзя согласиться: при совершении притворной сделки покупающий не обманывается, совершение ее также не имеет задачею побудить кредитора к какому либо вредному для него действию, т. е. обольстить его; здесь по большей мере можно видеть приготовление к ложным показаниям сторон в процессе, которые, как увидим, не обнимаются составом мошенничества. — Но не подлежит сомнению, что хотя притворные сделки сами по себе не составляют мошеннического обмана, однако они могут быть средством, орудием для обмана третьих лиц или лица, участвующего в сделке. Случай первого рода составляют один из видов обманов заговорами; так напр. А. уговаривает несовершеннолетнего Б. притворно дать себе вексель и продает его В.; А. выдает Б. доверенность будто бы на управление своими имениями, которых у него в действительности нет, доверенность же выдана для обморочения В. и выманивания у него имущества; к этим случаям должны быть применяемы общие начала о мошеннических обманах.— Другой вопрос, на сколько такая притворная сделка может быть средством обмана против одной из сторон, участвующих в ней. Здесь нужно строго различать увлечение будущими обстоятельствами от обмана в фактах (§ 35);случаи первого рода не составляют мошенничества; например, я уговорил Петра выдать мне вексель на себя, обещая лишь показать его третьему лицу для доказательства моей состоятельности, а на самом деле удержал и продал его; причем, конечно, у потерпевшего не отнимается возможность доказывать, что выданное им обязательство притворное, мнимое. Но если подобные обязательства выманиваются обманом, то действие виновного представляет наличность всех условий мошенничества. Возьмите в самом деле приведенный пример и представьте, что я побудил Петра выдать мне вексель на себя, показав ему подделанные для того письмо от его отца, где он будто бы в обеспечение своего долга позволяет мне обратиться к своему сыну и взять у него вексель на должную сумму. Наиболее затруднений могут представить те случаи, где побуждение другого лица к заключению притворной сделки производится обманом в юридических нормах; напр. А. побуждает Б. подписать на закладываемую им вещь не договор заклада, а договор купли-продажи, уверив его обманом, что по закону он имеет право уплатить в течение определенного времени полученную от продажи сумму, потребовать уничтожение договора купли-продажи и обратно получить свою вещь; выманив такой договор, А. присваивает себе вещи Б. и продает их или иначе употребляет в свою пользу. Как я имел случай заметить (§ 38), юридические нормы составляют такие же факты, как и другие входящие в содержание обмана в собственном смысле, а потому, конечно, случаи такого рода должны быть отнесены к мошенничеству. Против такого разрешения этого вопроса, однако, могут указать формальные правила гражданского права о договорах, согласно которым недействительность многих из них может быть доказываема лишь определенными в гражданских законах доказательствами. Но это возражение неубедительно; имея в виду, что обман есть обстоятельство уголовное и в рассматриваемых случаях составляет причину сделки, что коль скоро лицо обмануто, то странно требовать от него представление всех доказательств, установляемых законом лишь для нормальных случаев, невозможно считать формальности гражданских доказательств достаточным основанием для парализирования хода уголовного правосудия. Подробнее на этом вопросе мы остановимся в отделении III, а здесь прибавим к сказанному, что защищаемый взгляд подтверждается и точными постановлениями нашего права. Ст. 701 и 706 т. X. ч.1 зак. гр. в связи с ст. 1688 Улож. о наказ. объявляют недействительные решительно все договоры, совершенные под влиянием обмана, не различая при этом домашних от крепостных и явочных; этим, очевидно, дополняются специальные постановления о доказательствах недействительности тех или других договоров в отдельности. Что же касается в частности обмана в юридических нормах, то замечу, что французская и германская судебная практика не боятся применять к нему общие начала о мошенничестве, между тем во Франции и Германии, как и у нас, существуют формальные условия для доказывания недействительности договоров.

Обман как способ действия мошенничества есть нарушение права другого лица на свободное применение своей распознавательной способности. Но есть категории лиц, которые вовсе не обладают ею [24]; с другой стороны, сам деятель может произвести отсутствие у другого лица на время его распознавательной способности, напр. напоить его пьяным, чтоб выманить его имущество, заставив подписать долговой документ, договор о продаже своего имущества за бесценок и т. под. Спрашивается, как следует относиться к случаям этого рода?

При разрешении этого вопроса должно принять во внимание, что в состав действия мошенничества входит изъявление обманутым согласия на переход своего имущества к виновному, как необходимая составная часть его; на ней строится все учение о причинной связи в мошенничестве (глава IV). А так как изъявление согласия мыслимо только со стороны лиц, обладающих волею, воля же, с своей стороны, обусловливается наличностью распознавательной способности, предлагающей основы для проявления ее, то ответ на предложенный вопрос должен быть отрицательный: такие случаи не удовлетворяют условиям мошенничества.

Наше законодательство, по-видимому, отступает от этого начала; так третья часть ст. 1688 Улож., предусматривающая, как мы видели, один из особенных видов мошенничества постановляет:

«Но если виновный, для достижения своей цели чрез упоительные напитки или другие средства привел обманутого в состояние беспамятства, то он подвергается....»

Однако, точный смысл этого положения не опровергает защищаемого мною взгляда. Так 1) эта третья часть говорит лишь об обстоятельствах, увеличивающих вину и наказание, предполагая уже в наличности общие условия этого преступления, предусмотренная 1 частью ст. 1688; 2) рассматриваемое постановление во всяком случае есть специальное, сила которого может быть распространяема лишь на те случав, которые в нем особо указаны, т.е. сила его ограничивается ст. 1688; что же касается мошенничества в тесном смысле, то состав его определяется ст. 1665—1676, в которых говорится только об обмане, а не о приведении в бессознательное положение.

Но ясное дело, что случаи выманивания имущества подобным способом действия заслуживают наказания; к ним не могут быть применимы постановления о мошенничестве; не могут так же быть применены постановления о грабеже второго рода, потому что хотя взятие имущества происходит здесь открыто, но потерпевший не сознает этого; постановления о вымогательстве также не могут иметь места, потому что и для состава этого преступления необходима воля, на которую действует виновный посредством принуждения. Но ближе всего к случаям этого рода подходят постановления о краже; в самом деле, виновный берет здесь вещь без волн и согласия хозяина, т. е. похищает ее; это похищение совершается тайно потому что потерпевший находится в бессознательном положении, не дающем ему возможности сознавать, что его имущество подвергается нарушению. В тех же случаях, где виновный таким способом действия выманивает у потерпевшего подпись на договоре, которым от последнего передается ему какое либо имущество, рациональнее всего было бы видеть покушение на кражу [25]; этому, как мы видели, не противоречит и 3 ч, ст. 1688 Улож. Наиболее развитая во всей Европе судебная практика — Французская— проводит именно такой взгляд; к рассмотренным случаям она применяет постановления o filouterie, которое, как помнит читатель (см. часть I § 86), составляет один из видов простой кражи.

Что же касается злоупотребления распознавательными способностями лиц неопытных, то оно несомненно относится к мошенничеству, если соединено с обманом; нередко закон наказывает его даже при отсутствии обмана, напр., ст. 1689 Улож.; об этом случае мы скажем в II отделении.







--------------------------------------------------------------------------------


[1] См. часть I стр. 34. 35, 42, 43, 61, 62, 76—81.

[2] «Лица, участвовавшие в подлогах» (т. е. в обманных действиях злонамеренного банкрота».

[3] Здесь «подлоги» означают все те обманы, которые предусмотрены ст. 1166 Улож.

[4] Подробное рассмотрение подлога не входит в задачу этого сочинения и потому мне приходится ограничиваться лишь беглыми заметками.—Из многих кк. рр. по этому вопросу упомяну о решении по делу Доспехова (II. 323, где предъявление иска именем умершего и подписывание себя в прошениях его именем признано мошенничеством, а не подлогом; — по делу Сарычева (II, 327, где тот же ответ дан относительно уничтожения надписей и других изменений в просроченном билете ссудной казны с намерением обмануть частное лицо;—дело Лютикова (IV, 351, где признано, что понятие документа определяется гражданскими законами. См. также к. р. III, 370; IV, 4, 117 и 992, V, 282 и реш. Госуд. Совета по делу о Селецком (Сборн. стр. 156).

[5] См. часть I § 86.

[6] Т. е., как видно из сопоставления их с делами исковыми и тяжебными, в делах, подлежащих разбирательству на основании постановлений по торговому праву и судопроизводству.

[7] Воскресенский был признан виновным в том, что, выдав себя обманным образом за поверенного купца Беляева и совершив с Голосовым, должником Беляева, мнимую мировую сделку по взысканию с него денег, взял от Голосова себе деньги за прекращение деда, которые по обнаружении обмана не возвратил. Сенат признал, что ст. 174 Уст. о Наказ. применены к этому действию правильно. См. также к. р. II, 323.

[8] Нельзя не обратить внимания на прекрасные соображения защитника, приведенные в кассационной жалобе по этому делу. Московский окружной суд формулировал действие Бердышева как вовлечение мещанина Панова в обман и в расходы посредством (siс. заключения с ним под именем Дмитриева условия о поступлении за семейство Панова в рекруты и, как видно из решения присяжных, в удостоверение будто бы указанного им знания предъявлял не принадлежащее себе свидетельство Дмитриева. Защита доказывала, что ответы присяжных обрисовывают данные подсудимого в следующем виде: «мещанин Бердышев признан виновным в том, что, с целью выманить у Панова деньги ж вещи, он заключил с последним от имени Дмитриева мнимое условие, в котором будто бы обязывался поступить за него в рекруты, и при этом предъявил Панову вид, принадлежащий Дмитриеву. Очевидно, что состав преступления заключается здесь ни в чем ином, как в мошенническом присвоении чужой собственности (угощение и платье, ценою, по заявлению самого потерпевшего от преступления, в 20 руб., при чем виновный присвоил себе чужое имя. Мнимое условие было недействительно с самого начала, ибо оно не могло иметь никаких юридических последствий для сторон, в нем участвовавших, ни для Дмитриева, которому принадлежал предъявленный Бердышевым билет. Таким образом заключение условия ни в каком случае не может быть признано обманом для побуждения к даче обязательства (ст. 1688 Улож., ибо для этого нужно было бы во 1-х, чтобы обязательство было юридически действительно, и во 2-х, чтоб этот договор служил виновному не средством для совершения другого преступления, a целью. В фактическом составе преступления, признанном присяжными, не заключается и другого условия, необходимого для того, чтобы проступок Бердышева мог быть подведен под последнюю часть ст. 1688 Улож. о Нак., ибо предъявление чужого подлинного вида не может быть признано подлогом и нигде в Уложении подлогом не названо. И заключение условия, и подписание его были здесь не более, как одним из мошенничеств, указанных в п. 2: ст. 174 Уст. о Наказ., a предъявление чужого вида было лишь действием, сопровождавшим совершение другого преступления — присвоения ложного имени, предусмотренного ст. 1418 Улож. и п. 7 ст. 175 Уст. о Наказ. Напротив, сенат нашел, что «прямой смысл этого решения указывает на виновность Бердышева в вовлечении Панова в сделку, имевшую для него невыгодные последствия, для чего употреблен был Берд. не только обман, но и подлог. Хотя защитник Б. отвергает, чтобы обман относился к невыгодной для Панова сделке, так как она недействительна и служила лишь средством к получению нового платья и угощения, но это возражение не основательно, потому что всякая сделка служит для достижения какой либо цели и, будучи составлена правильно почитается действительною, пока нарушение свободы произвола обманом или подлогом, не будут доказаны; так точно и в настоящем случае сделка служила средством к получению не только платья и угощения, a также и условленных в ней 150 р., которые могли быть (?! выплачены до открытия обмана, если бы он обнаружился поздние (по поступлении Бердышева в военную службу?. Равномерно не имеет основания и другое возражение защитника подсудимого, будто бы в действиях Бердышева не заключается никакого подлога в законном об этом преступлении смысле. Возражение это положительно опровергается теми постановлениями, в которых отнесены в подложным действиям как пользование чужим видом с выдачею его за свой (Улож. ст. 977, так и учинение фальшивой подписи или составление акта от чужого или вымышленного имени с выдачею себя за другое лицо (Улож. ст. 362 и 1690 ч. 2. Но независимо от приведенных уже соображений, кас. сенату приходится возразить, 1 что 977 ст. предусматривает пользование чужим видом для проживания по нему или для переезда, т. е., как показывает и заголовок VIII раздела, проступок против общест. благоустройства и благочиния, притом не названный подлогом; 2 ст. 362 и 2 п. 1690 суть постановления специальные, исключительные, которые поэтому должны подлежать ограничительному толкованию. К этому нужно прибавить, что сам сенат (III, 881; IV, 1102 отказался от взглядов, высказанных в решении по делу Бердышева.

[9] Напр., см. дело Тулякова, уг. к. р. IV, 152.

[10] Дело Красина, покушавшегося взять деньги в заем под залог ящика с чугунными черепками подменом вместо ящика с часами — Судеб. Вестник 1867 № 38; дело Кусенковой, обвинявшейся в покушении выдать в заем сверток медных копеек подменом вместо свертка золотых суверенов — Судеб. Журнал, 1870, № 2.

[11] Такое же разрешение этого казуса предлагает Меркель, Kriminal. Abhandlungen, II, 158; см. также Glaser, Abh. aus d.Österreich. Strafrechte, стр. 473.

[12] Меркель, II, 155—157.

[13] Нередко, впрочем, немецкая литература говорит об отрицательном обмане в более широком смысле, понимая под ним все случаи, когда ложь не выражается в словесных утверждениях; здесь разумеется так наз. преступное бездействие. Неуместность этой терминологии я указал в § 42.

[14] Это начало высказано Миттермайером, Арнольдом, Эшером, Кэстлином, Мильоном и др. в противоположность другому, защищаемому Кукумусом, Фридрейхом и др. Банарское уложение 1813 занимает переходную ступень между ними.

[15] Известна немецкая пословица: Nur die Kinder und Narren reden die Wahrheit. Русские выработала другую: «хлеб-соль ешь, a правду режь». Она, конечно, стоит в нравственном отношении гораздо выше выразившейся в приведенной немецкой пословице «германской правдивости», провозглашенной Тацитом, как известно, в намеренно- окрашенном виде и принимаемой немцами за частую монету; но законодательного значения это начало в широких размерах не получало и у нас.

[16] Merkel, Krimin. Abhandl. II, 158, см. выше стр. 127 прим.

[17] См. Rolland de Villargues, №№ 68, 77, 78 и 80 в ст. 405 Code penal.

[18] Саксен-альтенбургское Art. 245; вюртемб. Art. 351; брауншвейское § 224; гессенское art. 391; баденское § 450; нассауское art. 385; тюрингенское art. 236.

[19] Прусское уложение ограничивало наказуемый обман возбуждением ошибки, но северогерманское распространило его и на подкрепление, поддержание ее; см. ниже главу IV.

[20] Проведенный в тексте взгляд, с незначительными изменениями, высказан Меркелем. Грицецкий, Studien, стр. 28 и след., не соглашается с ним, но не указывает почему его следует признать нерациональным, a в объяснении того, почему дефраудации не относятся к мошенничеству, ссылается на особенность «народных понятий об обязанности платить государственные повинности», которая ровно ничего не доказывает.

[21] С этой точки зрения трудно согласиться с к. р. по делу Прохорова (III, 934. Прохоров отказывался от платежа податей и оброка под тем ложным предлогом, будто бы он Не получил расчета за забранные припасы во время квартирования у него судебного следователя и мирового посредника; здесь, очевидно, обман был лишь средством уклонения от лежавшей на подсудимом повинности, т. е. одною из форм упущения.

[22] Само собою разумеется, что договоры составляют не способ действия мошенничества, a область его; поэтому как бы ее был накладен договор для одной из заключивших его сторон, этим еще не исчерпывается состав мошенничества; необходимо, чтоб виновный обманом побудил потерпевшего вступить в сделку или совершить какое либо действие, входящее в договор. Отсюда видно, как опасна система, принятая к. р. II, 467, где о мошенничестве сделано заключение по невыгодности совершенного договора для• одной из сторон.

[23] См. подробную часть I, стр. 177—181.

[24] Таковы дети в первом периоде детства, умопомешанные и больные горячечными болезнями.

[25] См. однако уг. к. р. II, 467.


Головна сторінка  |  Література  |  Періодичні видання  |  Побажання
Розміщення реклами |  Про бібліотеку


Счетчики


Copyright (c) 2007
Copyright (c) 2022