ЕЛЕКТРОННА БІБЛІОТЕКА ЮРИДИЧНОЇ ЛІТЕРАТУРИ
 

Реклама


Пошук по сайту
Пошук по назві
книги або статті:




Замовити роботу
Замовити роботу

Від партнерів

Новостi



Алфавитный указатель по авторам книг

> Книги по рубрикам >
Книги > И > Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного права" - Иоффе О.С., Москва, 2000

Алфавiт по авторам :
| 1 | 2 | 6 | 8 | А | Б | В | Г | Д | Е | Ж | З | И | К | Л | М | Н | О | П | Р | С | Т | У | Ф | Х | Ц | Ч | Ш | Щ | Э | Ю | Я |


Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного права" - Иоффе О.С., Москва, 2000

Правовое регулирование хозяйственной деятельности в СССР


1
Среди многообразных проблем советской юридической науки центральное место, несо-мненно, занимает проблема нормы права и правоотношения. Однако несмотря на то, что проблеме правоотношения в последние годы уделялось значительное внимание, в ее раз-работке многое продолжает оставаться спорным, - начиная от понятия и структуры и кон-чая содержанием и элементами правоотношения. Между тем, правильное решение пере-численных вопросов имеет важное теоретическое и практическое значение, особенно воз-растающее в современных условиях, когда XX съезд партии поставил задачу перед всеми партийными и советскими органами «...бдительно стоять на страже законности, реши-тельно и сурово пресекать проявления беззакония, произвола, нарушения социалистиче-ского правопорядка»[1076].
Могут сказать, что проблема-правоотношения - слишком общая и отвлеченная те-ма, что из того или иного ее разрешения не вытекают какие-либо непосредственные прак-тические выводы и что она должна поэтому временно отойти на задний план, уступив первое место исследованию конкретных вопросов юридической науки.
Настоятельная необходимость в исследовании и разрешении конкретных правовых вопросов бесспорна и очевидна. Но было бы неправильно сводить лишь к такой форме все многообразные связи науки и практики. Между теорией и практикой существуют не толь-ко прямые, непосредственные связи, но и, если можно так выразиться, цепные связи, ох-ватывающие множество промежуточных звеньев и лишь в конечном счете приводящие к практическому эффекту.
Можно ли пренебрегать такими связями? История науки свидетельствует о том, что нельзя. Сколько практических выводов сделано в наши дни из теории относительно-сти! Однако сама эта теория непосредственно ни одного из этих выводов не давала. Что же было бы с наукой и практикой, если бы они отвергли теорию относительности на этом основании?
Мы далеки, естественно, от каких бы то ни было аналогий между проблемами раз-личных наук с точки зрения их характера, направленности и практической значимости. Но одно обстоятельство нам кажется совершенно бесспорным. Ни суд, ни арбитраж, ни ка-кой-либо иной государственный орган не извлекут для себя непосредственных практиче-ских выводов из того или иного теоретического решения вопроса о понятии правоотно-шения, о его элементах о его содержании и т. п. И в то же время без правильного теорети-ческого разрешения этих коренных проблем юридическая наука не могла бы сформулиро-вать ни одного практического вывода, не говоря уже о тех многочисленных положениях, которые получили признание в советской правовой теории и нашли свое подтверждение в практической работе суда, прокуратуры, арбитража и других государственных органов.
Вместе с тем, при всем кажущемся сугубо теоретическом характере проблемы пра-воотношения ее исследование находится в тесной связи с решением задачи укрепления законности, усиления охраны прав советских граждан, борьбы с беззаконием и произво-лом, борьбы с нарушениями социалистического правопорядка. Разве не ясно, что для того, чтобы со знанием дела активно вести борьбу за выполнение одного из важнейших реше-ний XX съезда партии - решения, направленного на укрепление социалистической закон-ности и социалистического правопорядка, нужно знать, что такое законность и правопо-рядок, что такое права и обязанности, каковы методы их охраны и т. д.? Уже перечень этих вопросов не оставляет сомнения в том, что их изучение либо прямо включается в ис-следование проблемы правоотношения, либо находится в прямой зависимости от того, как будет решена данная проблема.
Ограничиваясь в настоящей статье лишь спорными вопросами учения о правоот-ношении, мы остановимся на его понятии и характеристике его отдельных элементов.
2
До самого недавнего времени ни у кого не вызывало сомнений определение право-отношения как общественного отношения, урегулированного нормами права. Из этого определения с неизбежностью вытекает вывод о том, что всякое общественное отноше-ние, в том числе и отношение общественного производства, будучи подвергнутым право-вому регулированию, принимает вид правового отношения. Но правовое отношение есть отношение идеологическое, между тем как общественно-производственные отношения являются экономическими, материальными отношениями. Возникает поэтому вопрос, можно ли утверждать, что материальные (экономические) отношения в результате их юридического урегулирования становятся отношениями идеологическими (правовыми)? Не будет ли это означать подмены базисных явлений явлениями надстроечного характе-ра?
Обратив внимание на это обстоятельство, В. П. Мозолин выступил против утверждений о том, что «... социалистическое государство, регулируя... те или иные общественные отно-шения, придает им новое качество: превращает их в правовые отношения ...»[1077], что «... некоторые общественные отношения вначале существуют сами по себе и лишь при определенных условиях преобразуются в правовые отношения ...»[1078]. По его мнению, «... такие утверждения ведут к отрицанию объективного характера экономических отно-шений. В данном случае происходит не «превращение» одних отношений в другие, а воз-никновение новых, ранее не существовавших идеологических отношений - правовых, ко-торые не поглощают собой экономические отношения, а только их закрепляют, направляя в нужном для господствующего класса направлении»[1079].
Признание правильными этих подкупающих своей внешней убедительностью со-ображений должно было бы повлечь за собой ряд далеко идущих выводов. Во-первых, пришлось бы отказаться от определения правоотношения как общественного отношения, урегулированного нормами права, и его надлежало бы трактовать как идеологическое от-ношение, создаваемое правом, в целях закрепления существующих общественных отно-шений. Во-вторых, было бы необходимо внести соответствующие коррективы в общее определение права, которое с этой точки зрения представляло бы собой совокупность норм, регулирующих не всякие, а лишь им самим создаваемые идеологические отноше-ния, в целях закрепления других общественных отношений, угодных и выгодных господ-ствующему классу.
К тому же выводу приводит и другое все чаще встречающееся в литературе по-следних лет мнение, согласно которому право не регулирует общественно-производственных отношений, а лишь воздействует на них, регулируя поведение их уча-стников. В основу этого взгляда положены, прежде всего, суждения этимологического и семантического порядка. Регулировать - значит определять. Но право не определяет об-щественно-производственных отношений, а само определяется ими. Как же при этих ус-ловиях можно говорить о правовом регулировании отношений общественного производ-ства? Кроме того, общественно-производственные отношения существуют объективно, независимо от воли и сознания людей, в то время как право имеет дело с волевой, созна-тельной деятельностью человека. Поэтому якобы общественно-производственные отно-шения могут быть лишь объектом его воздействия, а объектом правового регулирования является поведение участников этих отношений.
Но дело в том, что «регулировать» вовсе не означает «создавать», «порождать» и в этом смысле определять соответствующие явления. Существуют, например, регуляторы давления, температуры, уровня, скорости, направления, частоты, мощности и т. д. Совер-шенно очевидно, что они только регулируют, т. е. устанавливают известные пределы дав-ления, температуры и т. п., но не создают, не порождают их. Смысловое значение слова «регулятор» ни в какой мере не изменяется в случае применения его к праву. Поэтому ко-гда говорят о правовом регулировании экономических отношений, то этим отнюдь не ут-верждается первенство права перед экономикой. Вместе с тем, никто не отрицает способ-ности права как возведенной в закон воли господствующего класса регулировать движе-ние общественно-производственных отношений в определенном направлении, которое предопределяется действующими объективными экономическими законами общественно-го развития.
Когда же отрицание регулирующего значения права для общественно-производственных отношений обосновывается ссылкой на объективную природу последних, то при этом предается забвению тот чрезвычайно важный факт, что в названных отношениях участ-вуют люди, «: одаренные сознанием, действующие обдуманно или по страсти, ставящие себе определенные цели»[1080]. Деятельность людей как участников общественно-производственных отношений не является для них чем-то потусторонним. Поэтому при-знать, что право регулирует поведение людей в сфере таких отношений, это и значит по существу признать, что в доступных для него пределах, а именно - в пределах обществен-ной деятельности человека, оно регулирует самые производственные отношения.
Действительно, как происходит правовое регулирование поведения участников общественно-производственных отношений? Включается ли то поведение, которое регу-лируется нормами права, лишь в идеологическое (правовое) отношение или оно является составной частью также и материального (экономического) отношения? Перед нами, на-пример, меновое отношение, юридически оформленное посредством договора купли-продажи. Что же, в процессе исполнения договора продавец и покупатель выполняют два ряда действий: материальные - относящиеся к области экономики и юридические - отно-сящиеся к области права? Нет, конечно! Одни и те же действия, ими совершаемые, обла-дают и экономической и юридической природой, - эти действия являются экономически-ми, поскольку они приводят к реализации менового отношения, но так как те же действия закреплены в договоре, а их совершение составляет обязанность договорных контраген-тов, то они вместе с тем приобретают и юридический характер. Итак, перед нами одно и то же поведение, являющееся экономическим по содержанию и юридическим по форме.
То же самое следует сказать и по поводу в целом общественно-производственного отношения, урегулированного в нормах права. Оно имеет свое экономическое содержание и свою юридическую форму. Это, собственно, и имеется в виду, когда говорят, что обще-ственно-произ-водственное отношение, будучи урегулированным нормами права, прини-мает вид правового отношения.
Можно, конечно, согласиться с тем, что такие выражения, как «превращаются или преоб-разуются в правоотношения», неудачны, поскольку они создают впечатление об исчезно-вении отношений материальных и об их замене отношениями идеологическими[1081]. Но неудачные выражения не меняют существа дела. Главное состоит в том, что в результате юридического урегулирования материальные (экономические) отношения полностью со-храняются, но облекаются в новую форму - в форму идеологического (правового) отно-шения. Следовательно, правоотношения - это отношения, не вновь создаваемые правом, а возникающие в результате правового урегулирования существующих общественных от-ношений.
О правоотношении можно говорить, имея в виду единство его экономического содержа-ния и юридической формы, и тогда оно охватывает как область базиса, так и область над-стройки. Правоотношение в этом смысле есть самое общественно-производственное от-ношение, урегулированное нормами права. Но о правоотношении можно говорить и в ином смысле, имея в виду только его юридическую форму, и тогда перед нами идеологи-ческое отношение, целиком включающееся в область юридической надстройки. Правоот-ношение в этом смысле есть та форма или тот вид, который приобретает общественно-производственное отношение, будучи урегулированным нормами права[1082].
Мы касались до сих пор лишь общественно-производственных отношений для того, что-бы сосредоточиться на наиболее спорном участке интересующей нас проблемы. Но с еще бóльшим основанием те же рассуждения могут быть распространены на иные обществен-ные отношения, не включаемые в область экономического базиса общества. Следователь-но, всякое общественное отношение, будучи урегулированным нормами права, приобре-тает вид правового отношения[1083].
Какие же специфические свойства возникают у общественного отношения вследствие то-го, что оно облекается в правовую форму? Ответ на этот вопрос имеет существенное зна-чение, ибо только таким путем можно уяснить, в чем заключается сущность юридическо-го закрепления тех общественных отношений, которые подвергаются правовому регули-рованию. Пытаясь разрешить его, мы отмечали в свое время, что правоотношение харак-теризуется, во-первых, конкретным составом его участников, во-вторых, точной фиксиро-ванностью их взаимного поведения, в-третьих, обеспечением его осуществления силой государственного принуждения[1084].
Последний из перечисленных моментов сомнений не вызывает, и указание на него встречается едва ли не в каждой работе, посвященной проблеме правоотношения. Спор-ными являются два первых момента. Действительно, структура различных правоотноше-ний далеко не одинакова. В правоотношениях одного типа участвует определенное упра-вомоченное и противостоящее ему определенное обязанное лицо. Таковы, например, пра-воотношения, возникающие из гражданских договоров. В правоотношениях другого типа определена только личность управомоченного при отсутствии такой же определенности на стороне обязанных лиц. Таковы, например, правоотношения собственности, а также правоотношения, связанные с именем, честью, достоинством и т. п. В последнем случае нельзя как будто бы говорить о конкретном составе участников правоотношения, и уже по этой причине отпадают основания считать точно фиксированным их взаимное поведение.
В учении о правоотношении внимание исследователя обычно устремляется на пра-воотношения первого типа, поскольку все характерные для правоотношения признаки вы-явлены здесь с большей четкостью и наглядностью. Между тем, для того чтобы получен-ные таким путем выводы не оказались полностью опровергнутыми, необходимо прове-рить их правильность на правоотношениях второго типа. Только при этом условии может быть создано действительно общее учение о правоотношении.
Из числа правоотношений, относящихся ко второму типу, особое внимание было уделено в последние годы вопросу о структуре правоотношений собственности. Мы также намерены обратиться к их характеристике, чтобы попытаться на этом примере сформули-ровать некоторые общие положения о структуре правоотношений второго типа.
Многие советские авторы считали, что в правоотношении собственности на одной стороне выступает сам собственник, а на другой - все третьи лица, несущие пассивную обязанность воздержания. Против этой концепции как в печатной литературе, так и в уст-ных дискуссиях был выдвинут, однако, ряд серьезных возражений. Указывалось, в част-ности, на то, что, во-первых, нельзя сводить круг обязанных ко всем вообще третьим ли-цам, так как, лишая правоотношения собственности какой бы то ни было определенности, такой взгляд приводит к выхолащиванию их классовой сущности; во-вторых, нельзя сво-дить в социалистическом обществе обязанность в правоотношениях собственности к пас-сивному воздержанию, ибо граждане СССР выполняют важную активную функцию, бу-дучи обязанными, согласно ст. 131 Советской Конституции, беречь и укреплять социали-стическую собственность как священную и неприкосновенную основу нашего обществен-ного строя.
В связи с этим по вопросу о структуре правоотношений собственности выдвигают-ся новые взгляды.
Согласно одному из них, выдвинутому С. И. Аскназием[1085], «ядром» собственности яв-ляется собственность на средства производства, а эта последняя имеет экономический смысл лишь при условии приложения к ней труда, что не может не получить своего отра-жения также и в правоотношениях собственности. Исходя из этого С. И. Аскназий считал, что в правоотношениях собственности собственнику противостоят не все третьи лица, обязанные к пассивному воздержанию, а те конкретные лица, которые, в силу сущест-вующей системы классовых отношений, должны прилагать свой труд к принадлежащим собственнику средствам производства.
Однако, не говоря уже о том, что все эти рассуждения неприменимы к праву собст-венности на предметы, предназначенные для индивидуального потребления собственника, а также на средства производства, приводимые в движение его собственным трудом, их нельзя считать правильными даже по отношению к тому «ядру» собственности, которое имел в виду С. И. Аскназий, если, разумеется, оставить в стороне общественно-экономические формации, в которых господствует внеэкономическое принуждение. Как уже неоднократно отмечалось в литературе, отношения по применению труда опосредст-вуются не нормами о праве собственности, а нормами обязательственного права в капита-листических странах и нормами трудового права в странах социалистических. Следова-тельно, конкретные субъекты появляются не в самих правоотношениях собственности, а в возникающих на их основе правоотношениях иного характера. Нас же интересует вопрос о субъектном составе самих правоотношений собственности.
На эту уязвимую сторону концепции С. И. Аскназия обратил внимание Ю. К. Толстой, выступивший одновременно и против сведéния круга обязанных лиц в правоотношениях собственности ко всем третьим лицам. Переходя, однако, от критических замечаний к по-ложительным выводам, Ю. К. Толстой фактически возвращается на позиции теории «третьих лиц», хотя и отвергал ее вначале как основанную, по его мнению, на формально-догматическом методе исследования правовых явлений. Так, он пишет, что «... в субъект-ный состав правоотношения капиталистической собственности на средства производства входят все третьи лица, которые обязаны воздерживаться от нарушений права собствен-ности...»[1086] Выделив в правоотношениях государственной социалистической собст-венности в особую категорию работников социалистического производства, автор тут же добавляет, что в субъектный состав этих отношений «...входят все члены социалистиче-ского общества, а не только те из них, которые прилагают свой труд к общенародным средствам производства»[1087]. «... В качестве субъектов права кооперативно-колхозной собственности выступают отдельные коллективы трудящихся. Все остальные члены об-щества выступают по отношению к субъектам права кооперативно-колхозной собственно-сти в качестве обязанных лиц»[1088]. «В сфере потребления исполнение всеми третьими лицами возложенной на них обязанности пассивного воздержания достаточно для того, чтобы юридически обеспечить носителю права личной собственности возможность опре-деленного поведения, в результате чего происходит удовлетворение охраняемых законом интересов собственника»[1089].
Таким образом, во всех тех видах правоотношений собственности, анализом которых за-нялся Ю. К. Толстой, на обязанной стороне выступают все лица, противостоящие собст-веннику. Чем же тогда отличаются его взгляды от «традиционной» концепции? По мне-нию автора, двумя моментами: во-первых, тем, что он указывает на недостаточность для удовлетворения интересов собственника пассивного воздержания третьих лиц, а во-вторых, тем, что применительно к социалистической собственности вообще не может быть речи ни о «третьих», «чужих», «посторонних» лицах, ибо члены советского общест-ва входят в состав всенародного коллектива, которому принадлежит право государствен-ной собственности, ни об их обязанности пассивного воздержания, ибо советские люди активно участвуют в укреплении и развитии социалистической собственности[1090].
Мы пока оставляем в стороне вопрос о том, какие функции выполняют советские люди в правоотношениях государственной собственности и в каком качестве они в этих правоот-ношениях выступают. Для нас важно сейчас отметить, что даже в таких правоотношениях, с точки зрения Ю. К. Толстого, на обязанной стороне выступают все вообще лица, все члены социалистического общества. Что же касается его указаний, что для удовлетворе-ния своих интересов собственник нуждается в установлении разнообразных иных право-отношений, то, во-первых, этого никто никогда не отрицал[1091], ибо никто, кажется, в нашей литературе не предлагал ликвидировать все правовые институты, кроме норм о праве собственности, а во-вторых, это не имеет никакого отношения к вопросу о субъект-ном составе правоотношений собственности: когда собственник вступает, например, в разнообразные договорные правоотношения, то его контрагенты становятся субъектами этих правоотношений, а не правоотношений собственности.
Итак, попытка Ю. К. Толстого отрешиться от «традиционной» концепции, несмот-ря на всю остроту выдвинутых против нее возражений, не увенчалась успехом. И он не пошел дальше «третьих лиц» или «всех лиц», а, выйдя за пределы этого «круга», он сразу же оказывается вместе с тем и за пределами правоотношений собственности.
Существенно новый подход к тому же вопросу выражен во взглядах Д. М. Генкина. По его мнению, «у собственника создается правоотношение с государством, предоставляю-щим собственнику «своей властью», независимо от других лиц, использовать правомочия владения, пользования и распоряжения вещью и одновременно обязывающим всех других лиц не нарушать субъективное право собственника. Это не правоотношение собственника со всеми другими лицами, это - правоотношение и собственника и всех других лиц с госу-дарством»[1092]. В каком же качестве - государство противостоит собственнику в этом правоотношении? Если собственник является управомоченным, то, по-видимому, госу-дарство должно быть лицом обязанным? Однако Д. М. Генкин тут же предупреждает: «Государство суверенно, оно само устанавливает нормы объективного права, и говорить о правовых обязанностях государства как такового значит скатываться на позиции буржу-азной концепции «правового государства»«[1093]. Итак, государство не является в право-отношении собственности обязанным лицом. Третьи лица также обязаны не перед собст-венником, а перед государством. С кем же в таком случае собственник состоит в правоот-ношении? Из концепции Д. М. Генкина следует, что право собственности вообще нахо-дится вне всякого правоотношения, но тогда оно перестает быть субъективным правом.
Трудно понять теоретические и практические мотивы, побудившие автора к вы-движению подобной конструкции. Если при этом имелось в виду таким способом изба-виться от категории «всех третьих лиц», то цель оказывается недостигнутой, ибо «все тре-тьи лица» продолжают фигурировать и здесь, с той лишь особенностью, что они поверну-ты не в сторону собственника, а в сторону государства. Практически же эта конструкция делает, непонятным многое из того, что раньше сомнений не вызывало. Непонятно, в ча-стности, почему ответственность за нарушение своей обязанности «третьи лица» несут также перед собственником, если они обязаны только перед государством? Но главное об-стоятельство, делающее конструкцию Д. М. Генкина решительно неприемлемой, состоит в том, что она порывает с научными основами учения о правоотношении в целом, допус-кая существование либо субъективного права вне правоотношения, либо правоотношения, в котором участвует только управомоченный при отсутствии противостоящего ему обя-занного лица.
Как же, однако, может быть положительно решен вопрос о структуре правоотно-шений собственности?
Существенное значение для его правильного разрешения имеют, на наш взгляд, два момента, забвение которых приводит в одном случае к необоснованной критике некото-рых существующих концепций, а в другом - к формулированию выводов, которые по сути дела прямого отношения к праву собственности не имеют.
Первый из упомянутых моментов сводится к тому, что правовые отношения собственно-сти закрепляют существующие экономические, производственные отношения, причем за-крепляют последние в их основе, которую составляет обладание средствами производства. Но производственные отношения - это отношения, которые охватывают все общество. При капитализме они выступают как отношения между классом, владеющим средствами производства (буржуазией), и классом, лишенным средств производства (пролетариатом). При социализме, в пределах производства, которое осуществляется на базе государствен-ной собственности, являющейся всенародным достоянием, производственные отношения выступают как отношения всего общества с членами общества. Спрашивается теперь, по-чему же производственные отношения могут выступать, и действительно выступают, как отношения, охватывающие все общество, а закрепляющие их правоотношения собствен-ности не могут и не должны обладать таким же субъектным составом[1094]? Известно, что критики «традиционной» теории третьих лиц немало иронизировали по ее адресу. При этом, обвиняя советских авторов этой теории в том, что они заимствуют идеи буржуазной (французской) цивилистики, сами критики без всякого смущения нередко пользуются критическими аргументами, заимствованными у Петражицкого. Как часто приходится в устных дискуссиях слышать от критиков рассказ об иголке, покупка которой порождает отношения со всеми, вплоть до готтентотов!
Оставим, однако, в покое Петражицкого, как, впрочем, и французскую цивилисти-ку, учитывая достаточную осведомленность критиков о том, что Ортолан, Глассон, Демог, Планиоль и другие французские цивилисты, отстаивавшие теорию «третьих лиц», никогда не выводили ее из производственных отношений общества, опосредствуемых нормами о праве собственности. Но тем, кто оказывается убежденным иронией, которая сама по себе является аргументом более чем сомнительным, следовало бы задуматься над тем, не об-ращается ли эта ирония не только против правоотношений собственности, но и против за-крепляемых ими экономических отношений, всеобщая общественная значимость которых едва ли может быть кем-либо поставлена под сомнение.
Если верно, что производственные отношения охватывают общество в целом, если верно, далее, что основа производственных отношений - обладание средствами производ-ства - закрепляется правоотношениями собственности (а все это безусловно верно), то из этого с непреложностью следует вывод, что и правоотношения собственности должны по своему субъектному составу строиться так, чтобы охватывать все общество. При этом, субъектный состав правоотношений собственности, всегда соответствуя субъектному со-ставу экономических отношений, может выражать его не только в прозрачно-ясном, но иногда и в извращенно-замаскированном виде.
Так, при капитализме в экономических, производственных отношениях противо-стоят друг другу два класса: класс эксплуататоров и класс эксплуатируемых. В отличие от этого в правоотношениях собственности на одной стороне выступает отдельный абст-рактный индивид - собственник, а противостоят ему не только эксплуатируемые работни-ки производства, но и все вообще третьи лица. Вследствие этого эксплуататорская сущ-ность капиталистической собственности, которая, как показал Маркс, затушевывается са-мими экономическими категориями и явлениями капитализма (вспомним о товарном фе-тишизме!), в еще большей степени маскируется правоотношениями собственности.
В условиях социализма, напротив, субъектный состав правоотношений собствен-ности прямо и непосредственно выражает социальную сущность социалистических про-изводственных отношений. Отношения государственной социалистической собственно-сти, принадлежащей всему народу, являются по своей социально-экономической природе отношениями всего общества как собственника всенародного достояния с каждым членом общества. Но и в правовых отношениях государственной собственности выступают: на одной стороне - социалистическое общество как целое, как единый всенародный коллек-тив, а на другой стороне -те же советские люди, но уже не в качестве единого целого, а в качестве членов социалистического общества.
Из сказанного следует, что, с нашей точки зрения, правоотношения собственности по своей структуре являются отношениями собственника как управомоченного, которому противостоят все подчиненные данному правопорядку лица как обязанные.
Но не противоречит ли это выдвинутому ранее положению о том, что правовые от-ношения являются способом конкретизации закрепляемых ими общественных отноше-ний? О какой конкретизации может идти речь, если в качестве обязанных в правоотноше-ниях собственности выступают все вообще третьи лица?
Подобные сомнения возникают вследствие того, что, ориентируясь на правоотно-шения первого типа, исследователь под конкретным составом правоотношения понимает участие в нем отдельных, точно названных лиц. Но конкретность субъектного состава правоотношения выражается не в числе его участников, а в точной их определенности, каким бы ни было их число. Такая определенность существует и в правоотношениях вто-рого типа, в частности в правоотношениях собственности. Закон достаточно определенно называет личность обязанного в правоотношениях собственности, когда он говорит: каж-дый обязан не посягать на принадлежащее данному субъекту право собственности. Ника-ких сомнений на этот счет не испытывает и практика. В самом деле, совершить правона-рушение может лишь тот, кто нарушил свою обязанность. Но когда, например, кто-либо привлекается к ответственности за причинение вреда другому, суд и не ставит вопроса о том, лежала ли на нем обязанность не причинять вреда: раз такая обязанность лежит на каждом, то она лежала, естественно, и на правонарушителе.
Изложенное дает основание сформулировать первый вывод по поводу сходства и различия между правоотношениями двух типов. Сходство состоит в том, что правоотно-шение каждого типа конкретизирует закрепляемое им общественное отношение. Различие же состоит в том, что правоотношение первого типа конкретизирует соответствующее общественное отношение индивидуальным методом, путем указания лишь на какое-либо отдельное обязанное лицо (или отдельных обязанных лиц), а конкретизация в правоотно-шениях второго типа достигается всеобщим методом, путем возложения обязанности на всех.
Второй момент, который также имеет важное значение для анализа правоотноше-ний собственности, сводится к тому, что последними не исчерпываются правовые отно-шения, направленные на закрепление существующих в обществе экономических отноше-ний. Ввиду этого следует строго различать функции, выполняемые участниками правоот-ношений собственности, и функции, выполняемые теми же лицами, но уже как участни-ками других правоотношений.
В литературе неоднократно высказывалось утверждение, что обязанные субъекты в правоотношении собственности выполняют лишь одну функцию: они должны воздержи-ваться от посягательств на право собственности. Однако многие авторы решительно вы-ступили против этого утверждения, заявив, что оно неприменимо к социалистической собственности. Особое внимание этому вопросу уделил Ю. К. Толстой, присовокупив к соображениям, которые высказывались ранее, некоторые новые аргументы. Попытаемся в них разобраться, сосредоточившись, в интересах краткости, лишь на государственной со-циалистической собственности.
Отметим прежде всего, что едва ли кто-либо стал бы отрицать лежащую на всех советских гражданах обязанность не посягать на всенародное достояние. Эту обязанность они выполняют в самих правоотношениях государственной собственности. Но на совет-ских гражданах лежат и другие обязанности: они обязаны беречь и укреплять социалисти-ческую собственность (ст. 131 Конституции), они несут также обязанность трудиться (ст. 12 Конституции), которой соответствует принадлежащее им право на труд (ст. 118 Кон-ституции). Наличия у советских граждан всех этих обязанностей никто не отрицает. Спор идет не об их существовании, а о том, элементами какого правоотношения эти обязанно-сти являются - элементами правоотношения государственной собственности или каких-либо иных правоотношений? Мы просили бы читателя постоянно иметь в виду это об-стоятельство для того, чтобы если он и не согласится с нами, то, по крайней мере, смог бы правильно оценить отстаиваемую здесь точку зрения.
Итак, входят ли названные обязанности и соответствующие им права советских граждан в состав правоотношений государственной собственности?
Отвечая на этот вопрос положительно, обычно ссылаются на ст. 131 Конституции. Но в этой статье сказано: «Каждый гражданин СССР обязан беречь и укреплять общест-венную, социалистическую собственность...» (курсив мой. - О. И.). Собственность же и право собственности - не одно и то же. Собственность как основа экономического базиса общества опосредствуется не только правоотношениями собственности, но и многообраз-ными иными правоотношениями. Какие же имеются основания утверждать, что, говоря об обязанности граждан беречь и укреплять социалистическую собственность, ст. 131 Кон-ституции имела в виду их обязанность как участников правоотношений собственности, а не иных правоотношений, закрепляющих социалистическую собственность? Текст закона оснований для такого вывода не дает. Но, быть может, такой вывод обосновывается пред-ложенным в литературе толкованием ст. 131 Конституции?
Рассмотрим то ее толкование, которое дано в работе Ю. К. Толстого. «...Советские люди, - пишет он, - берегут и укрепляют социалистическую собственность, совершая самоотвер-женные действия по предотвращению вреда, угрожающего социалистической собственно-сти...»[1095] Но тут же автор добавляет: «...Обязанность советских людей к совершению действий по предотвращению вреда, угрожающего социалистической собственности, не-сомненно охватывается содержанием ст. 131 Конституции СССР. Однако, за исключением случаев, указанных в законе, такая обязанность не может быть признана правовой, так как никакой юридической санкции на случай ее неисполнения не установлено»[1096]. Следо-вательно, этот случай прямого отношения к интересующему нас вопросу о характере пра-вовых обязанностей, лежащих на участниках правоотношений социалистической собст-венности, не имеет.
«Советские люди, - продолжает Ю. К. Толстой, - берегут и укрепляют социалистическую собственность прежде всего своим самоотверженным трудом на благо Родины, активным участием в строительстве социализма»[1097]. Бесспорное положение! Но дело в том, что право на труд и обязанность трудиться, об осуществлении которых в данном случае идет речь, предусмотрены в качестве самостоятельных конституционных прав советских граж-дан. В литературе спорят о том, является ли право на труд субъективным правом или эле-ментом правоспособности. Не сомневаясь в том, что это право опирается на социалисти-ческую собственность, никто еще не включал его в правоотношение собственности. Одна-ко к такому выводу приходит, по-видимому, К. Толстой, когда он пишет: «Основная осо-бенность субъектного состава правоотношения государственной социалистической собст-венности состоит в том, что советские люди выступают в указанном правоотношении од-новременно и в качестве управомоченных и в качестве обязанных... Выступая в качестве управомоченного, каждый член социалистического общества имеет право прилагать свой труд к общенародным средствам производства и требовать вознаграждения по количеству и качеству труда. В этом случае обязанным перед ним оказывается все общество. Высту-пая в качестве обязанного беречь и укреплять социалистическую собственность и, прежде всего, своим трудом умножать всенародное достояние, каждый член социалистического общества, в свою очередь, обязан перед всем обществом»[1098].
Если бы мы согласились, что перечисленные права и обязанности действительно принадлежащие советским гражданам, входят в состав правоотношений государственной собственности, а не других правоотношений, то мы должны были бы сделать следующие выводы.
Во-первых, мы должны были бы признать, что право на труд и обязанность тру-диться не являются самостоятельными конституционными правами и обязанностями со-ветских граждан, а представляют собой лишь один из элементов правоотношений госу-дарственной собственности. В действительности, однако, трудовые отношения регулиру-ются в СССР не нормами о праве собственности, а нормами трудового права.
Во-вторых, если государство в самих отношениях собственности несет обязанности перед гражданами, то тогда право государственной собственности следовало бы тракто-вать как правообязанность государства. Но право собственности государства сочетается с его политическим верховенством, что исключает возможность трактовки этого права од-новременно и как обязанности.
В-третьих, право в правоотношении собственности может принадлежать только самому собственнику. Собственником всенародного имущества в СССР является общест-во как целое, а не отдельные его члены. Право на труд же принадлежит каждому в отдель-ности члену социалистического общества. Если бы это право являлось элементом право-отношения собственности, каждого члена социалистического общества уже как такового, а не через общество в целом, пришлось бы признать собственником государственных имуществ.
Таким образом, попытка доказать, что в самом правоотношении государственной собственности каждый гражданин, выступая одновременно и в качестве управомоченного и в качестве обязанного, выполняют не только пассивную, но и активную функцию, не увенчалась успехом. Советские граждане наделены большим числом важнейших прав, они проявляют высокую активность в деле укрепления и развития социалистической соб-ственности. Но и эти их права, и эта их активность составляют область других правовых институтов, а не права государственной собственности.
Да иначе и быть не может. Одна из специфических особенностей правоотношений собственности, как и всех других правоотношений второго типа, состоит в их длящемся, бессрочном характере. Совершенно очевидно, что нельзя требовать от обязанных лиц не-прерывного совершения положительных действий. Этого можно требовать от них лишь при определенных условиях, указанных в законе и именуемых юридическими фактами. Но юридический факт, предусмотренный законом, порождает новое правоотношение. Следовательно, пока собственник остается в пределах правоотношений собственности, он не может от противостоящих ему обязанных лиц требовать ничего другого, кроме воздер-жания. Право на положительные действия он приобретает лишь при условии, что на осно-ве правоотношений собственности и указанных в законе юридических фактов возникли какие-то иные правоотношения, и именно как участник этих последних правоотношений собственник приобретает право на положительные действия обязанных лиц.
Изложенное дает основание сформулировать второй вывод по поводу сходства и различия между правоотношениями двух типов. Сходство состоит в том, что правоотно-шение каждого типа точно определяет взаимное поведение его участников. Различие же состоит в том, что правоотношение первого типа может определить поведение обязанного лица и как активное и как пассивное, тогда как правоотношение второго типа определяет лишь пассивное поведение обязанных лиц. Для возложения же на обязанное лицо актив-ной функции необходимо, чтобы между ним и управомоченным, на основе правоотноше-ния второго типа и указанных в законе юридических фактов, возникло новое правоотно-шение - правоотношение первого типа.
3
В предшествующем изложении мы пытались показать, что правоотношение, рас-сматриваемое как явление надстроечное, представляет собой вид или форму, в которую облекается урегулированное правом общественное отношение. Из этого следует, что ма-териальное содержание всякого правоотношения составляет то общественное отношение, которое им закрепляется.
Наряду с материальным, правоотношение, как явление идеологического порядка, обладает и своим особым, относительно самостоятельным, идеологическим содержанием. При этом, поскольку нормы права реализуются посредством устанавливаемых на их основе правоотношений, поскольку, таким образом, нормы и правоотношения находятся в диа-лектической связи и единстве, их идеологическое содержание также должно быть единым. Таким содержанием является воля господствующего класса, которая, будучи выраженной в нормах права, индивидуализируется в возникающих в соответствии с ними правоотно-шениях. Что идеологическое содержание правоотношений нужно искать именно в воле-вом моменте, с непреложностью доказывается ленинской характеристикой идеологиче-ских отношений как отношений волевого характера[1099].
Наконец, правоотношение как правовое явление обладает и своим особым юриди-ческим содержанием, которое, на наш взгляд, воплощается в субъективных правах и обя-занностях его участников. В основу этого вывода положены следующие соображения.
Во-первых, подобно единству их идеологического содержания такое же единство должно быть присуще и юридическому содержанию права и правоотношений. Юридиче-ское содержание норм права представлено сформулированными в них общими правилами поведения, которые в правоотношении приобретают значение конкретных правил, адре-сованных его участникам. Но желательное и должное поведение участников правоотно-шения фиксируется в их субъективных правах и обязанностях. Поэтому последние и со-ставляют юридическое содержание правоотношения.
Во-вторых, специфика того или иного явления, отучающая его от других, смежных явлений, заключается в его содержании. Но специфика правового отношения в том и со-стоит, что его участники выступают в качестве носителей прав и обязанностей. Это об-стоятельство также подтверждает обоснованность признания за правами и обязанностями значимости юридического содержания правоотношения.
В-третьих, содержание всякого явления должно сопутствовать ему от момента его возникновения до момента его исчезновения. Допустив противное, мы пришли бы к неле-пому выводу о возможности существования бессодержательных явлений. Но именно пра-ва и обязанности его субъектов сопутствуют правоотношению непрерывно, а их измене-ние или прекращение влечет за собой изменение или прекращение самого правоотноше-ния. Следовательно, и с этой точки зрения отстаиваемый взгляд на юридическое содержа-ние правоотношения выдерживает испытание и проверку.
Тем не менее он разделяется далеко не всеми авторами. Еще в 1950 г., выступая при обсу-ждении доклада И. Л. Брауде в секторе гражданского права ВИЮНа, С. Н. Братусь указы-вал, что «...соотношение права и обязанности и есть само правоотношение, а тогда содер-жанием правоотношения будет поведение участвующих в нем лиц...»[1100]. Правда, впо-следствии С. Н. Братусь пришел к другому выводу, признав, что «между участниками правоотношения устанавливается определенная связь, у них возникают определенные права и обязанности, составляющие содержание правоотношения»[1101].
Однако в последние годы высказанное в свое время М. М. Агарковым мнение о том, что содержание правоотношения составляет поведение его участников[1102], вновь получило поддержку в литературе. С особой решительностью его отстаивают обратившиеся к ана-лизу процессуального правоотношения некоторые советские процессуалисты и, в частно-сти, В. П. Мозолин. Усматривая основной недостаток даваемых в литературе определений советского гражданского процесса в том, «...что в них искусственно разобщены неразрыв-но связанные между собою явления - процессуальная деятельность субъектов процесса и процессуальные правоотношения», что «авторы указанных определений считают содер-жанием гражданского процесса одновременно и процессуальную деятельность субъектов процесса и возникающие между ними в ходе рассмотрения и разрешения судом граждан-ских дел процессуальные правоотноше-ния...», - В. П. Мозолин вину за такое положение возлагает на распространенный в литературе взгляд, «...согласно которому в содержание правоотношений не включаются действия их субъектов»[1103]. Сам же он приходит к иному выводу. «...Под любым общественным отношением, - пишет В. П. Мозолин, - ...нужно понимать не только положение людей, которое они занимают при совершении действий, но вместе с тем и их взаимоотношения, проявляющиеся в совершении разного рода действий. Действия людей составляют содержание всех без исключения обществен-ных отношений»[1104].
Мы должны прежде всего отметить, что не усматриваем неизбежной связи между теми определениями советского гражданского процесса, которые В. П. Мозолин признает оши-бочными, и критикуемым им взглядом на юридическое содержание правоотношения. Сторонники этого взгляда вовсе не исключают поведения людей из их взаимных отноше-ний, но, считая поведение необходимым элементом правоотношения, не признают его лишь содержанием последнего. Поэтому, опираясь на данную теорию, трудно, если не не-возможно, доказать, что процессуальные правоотношения и процессуальная деятельность существуют как разобщенные явления. Этого, кстати сказать, не утверждают и такие про-цессуалисты, как С. Н. Абрамов и А. Ф. Клейнман, хотя они и различают понятия процес-суальных правоотношений и процессуальной деятельности[1105].
Мы не можем также согласиться и с общетеоретическим выводом В. П. Мозолина о том, что юридическое содержание правоотношения образует поведение его субъектов.
Известно, что поведение само по себе лишено каких бы то ни было правовых признаков и приобретает их лишь вследствие указаний на юридическую значимость соответствующего поведения, содержащихся в нормах права. В частности, действия субъектов правоотноше-ния приобретают юридическое значение только потому, что они совершаются в целях осуществления субъективных прав и в порядке выполнения обязанностей. Как же в таком случае сами эти действия могут воплощать в себе юридическое содержание правоотноше-ния? И не потому ли В. П. Мозолин вынужден в конце концов заявить, что «...содержанием правоотношений будут не только сами действия субъектов правоотноше-ний, но вместе с тем и те права и обязанности, предоставленные законом, на основании которых субъекты правоотношений могут совершать свои действия»[1106]? В результате получается, что правоотношения обладают двойным юридическим содержанием: его со-ставляют и поведение субъектов, и права и обязанности последних. Но тогда первое со-держание по крайней мере подчинено второму, ибо действия совершаются в соответствии с правами и обязанностями! Значит, и с этой точки зрения решающее значение для содер-жания правоотношения имеют права и обязанности его участников, а не поведение по-следних?
Но дело не только в этом. Как уже отмечалось, содержание любого явления должно сопутствовать ему на всем протяжении его существования. Соответствует ли этому требо-ванию поведение субъектов правоотношения? Возьмем то же процессуальное правоотно-шение. Оно возникает с момента предъявления иска и прекращается в момент исполнения судебного решения. Как же быть с содержанием процессуального правоотношения в те периоды его существования, когда никакие связанные с ним процессуальные действия не совершаются? Если бы мы сказали, что и в этом случае речь должна идти о действиях, то тогда следовало бы признать, что правоотношение временно лишено своего содержания. Чтобы выйти из этого положения, иногда указывают, что в таких случаях нужно говорить не о реальных, а лишь о возможных действиях. Но юридическая возможность и необхо-димость совершения определенных действий - это и есть не что иное, как права и обязан-ности. Поэтому они, и только они, могут быть признаны юридическим содержанием пра-воотношения.
Если, однако, в вопросе о содержании правоотношения большинство авторов в настоящее время сходится на том, что его образуют субъективные права и обязанности, то при опре-делении сущности самих субъективных прав и обязанностей тех же авторов нередко раз-деляют весьма существенные разногласия, особенно резко проявляющиеся в характери-стике понятия субъективного права. На этот счет в литературе были выдвинуты два раз-личных взгляда. Одни авторы в формулируемых ими определениях субъективного права придают решающее значение возможному или дозволенному поведению самого управо-моченного. «...Субъективное право, - пишет С. Н. Братусь, - это мера возможного поведе-ния данного лица, обеспеченная законом и тем самым соответствующим поведением обя-занных лиц»[1107] Другие же авторы, напротив, говоря о понятии субъективного права, переносят центр тяжести на обеспеченность возможного поведения управомоченного по-ведением обязанных лиц. Мы также склонялись к этой позиции, считая, что «...субъективное право есть юридическое средство обеспечения определенного поведения обязанных лиц, обусловливающее для управомоченного... возможность совершения его собственных действий»[1108].
Переходя от абстрактных определений к их проверке на материалах конкретных правоотношений, нельзя не заметить, что последнее определение ориентируется главным образом на правоотношения первого типа, в которых управомоченному противостоит от-дельное обязанное лицо, выполняющее активную функцию. Так, если взять заемное обя-зательство и попытаться подвергнуть анализу субъективное право кредитора с точки зре-ния его понимания как меры возможного поведения, то окажется, что эта мера сводится единственно к возможности требовать уплаты долга, т. е. требовать совершения опреде-ленных действий должником. Не подлежит как будто бы сомнению, что в этих случаях сущность субъективного права состоит не в мере возможного поведения самого управо-моченного, а в том поведении обязанных лиц, на которое он вправе притязать.
Но как только мы обращаемся к правоотношениям второго типа, в которых упра-вомоченному противостоят в качестве обязанных все лица, выполняющие пассивную функцию, становится затруднительным отстаивать тот взгляд, будто сущность субъектив-ного права состоит не в том, что может делать сам управомоченный, а в том, что он впра-ве требовать от обязанных лиц. Так, если взять правоотношение собственности и подверг-нуть его анализу с точки зрения подобного понимания субъективного права, то окажется, что от обязанных лиц собственник вправе требовать всего лишь воздержания, между тем как сам он может владеть, пользоваться и распоряжаться своим имуществом. Не подлежит как будто бы сомнению, что в этих случаях сущность субъективного права состоит не в том, чтó должны делать обязанные лица, а в том, чтó может делать сам управомоченный, т. е. в мере возможного поведения управомоченного.
В действительности, однако, сущность субъективного права является единой, как бы ни отличались друг от друга правоотношения различных типов. Эта единая сущность и должна быть выражена в едином определении.
Мы думаем, что оба приведенных определения субъективного права страдают из-вестной односторонностью и не учитывают всего многообразия связей, характерных для правоотношения, одним из элементов которого субъективное право является.
Всякое правоотношение представляет собою связь, во-первых, между его субъектами и, во-вторых, между последними и государством[1109].
Связь участников правоотношения с государством выражается не только в том, что государство обеспечивает осуществление правоотношения в принудительном порядке, но также в том, что установленные или санкционированные им правовые нормы определяют круг и характер прав и обязанностей участников правоотношения. Признавая за гражда-нином субъективное право, государство тем самым указывает, в каких пределах, в какой мере оно считает дозволенным совершение определенных действий управомоченным. Ес-ли управомоченный действует в этих пределах, его действия получают защиту со стороны государства. Напротив, он лишается государственной защиты, а иногда лишается и самого субъективного права, если выйдет за пределы установленной государством меры дозво-ленного поведения. Эта сторона связи, характерная для правоотношения, получает свое теоретическое отражение в понимании субъективного права как меры возможного пове-дения.
Но одно дело - позиция, которую управомоченный занимает по отношению к госу-дарству, и совершенно иной характер приобретает позиция того же управомоченного по отношению к обязанному лицу.
Если бы субъективное право представляло собой только меру дозволенного управомочен-ному поведения, то не было бы никакой нужды для обеспечения его осуществления возла-гать на других лиц какие-либо обязанности. Дозволенность поведения вытекала бы из са-мого факта ее государственного признания, и тогда субъективное право действительно могло бы существовать вне правоотношения. Это прекрасно понимают авторы, допус-кающие подобную возможность. Так, В. И. Серебровский, присоединяясь к теории С. Н. Братуся, пишет: «Исходя из этого понимания субъективного гражданского права, нет ос-нований не признавать субъективными гражданскими правами принадлежащие данному лицу на основании закона правомочия, заключающиеся в возможности - путем односто-роннего волеизъявления - создания, изменения или прекращения правоотношений, причем таким правомочиям не противостоит ничья конкретная обязанность»[1110].
На самом деле фактическое совершение управомоченным тех действий, возмож-ность которых за ним государством признана, зависит также и от его взаимоотношений с другими лицами, зависит от поведения этих лиц, от того, совершат ли они действия, необ-ходимые для осуществления принадлежащего управомоченному субъективного права. Поэтому, предоставляя гражданину субъективное право, государство признает за ним не только определенную меру дозволенного ему самому поведения, но и возможность требо-вать определенного поведения от других, обязанных лиц. И если по отношению к госу-дарству субъективное право выступает в качестве меры дозволенного поведения, то по отношению к обязанным лицам оно выступает в качестве возможности требовать опреде-ленного поведения с их стороны.
Конечно, обе эти стороны субъективного права тесно между собой связаны. Имен-но потому, что государство дозволяет совершение известных действий управомоченному, он может требовать определенного поведения от обязанных, как и, в свою очередь, со-блюдение обязанными предписанного для них поведения необходимо для совершения управомоченным дозволенных ему действий. Но какова бы ни была их взаимосвязь, для государства субъективное право есть мера дозволенного им поведения, а для обязанных лиц оно является требованием о выполнении лежащей на них обязанности.
Оба отмеченных момента характеризуют субъективное право вообще, независимо от того, элементом правоотношения какого типа оно является. Однако для практического осуществления субъективных прав названные моменты в правоотношениях различных типов имеют далеко не одинаковое значение.
В правоотношениях первого типа, например в обязательственных правоотношени-ях, должное поведение обязанных лиц необходимо не только для охраны субъективного права, но и для его осуществления, так как именно обязанные лица совершают те положи-тельные действия (передают вещь, уплачивают долг, производят работы и т. п.), которые приводят к удовлетворению интересов управомоченного. Здесь, следовательно, центр тя-жести субъективного права лежит в том поведении обязанных лиц, на которое управомо-ченный может притязать.
В правоотношениях второго типа, например в правоотношениях собственности, должное поведение обязанных лиц, выполняющих пассивную функцию, необходимо лишь для охраны субъективного права, а для его осуществления решающее значение имеют действия самого управомоченного, который совершает их (например, владеет, пользуется, распоряжается имуществом) в целях удовлетворения своих законных интере-сов. Здесь, следовательно, центр тяжести субъективного права лежит в возможных дейст-виях самого управомоченного.
Вместе с тем, не следует забывать, что и в правоотношениях первого типа положи-тельные действия управомоченного также имеют нередко весьма существенное значение. Так, для удовлетворения интересов нанимателя в договоре имущественного найма необ-ходима не только передача ему вещи нанимателем (положительные действия должника), но и использование ее нанимателем (положительные действия кредитора).
С другой стороны, когда, имея в виду правоотношения второго типа, мы говорим, например, о том, что собственник сам использует свое имущество, то по отношению к собственности на основную массу средств производства это ведь не более, чем теоретиче-ская абстракция, ограничивающаяся лишь правоотношениями собственности. В действи-тельности же производительное использование средств производства осуществляется бла-годаря деятельности работников производства. В капиталистическом обществе они не яв-ляются собственниками средств производства. В условиях социализма работник произ-водства является собcтвeнникoм средств производства не как таковой, а через всенарод-ный советский коллектив. Таким образом, для осуществления своих правомочий собст-венник средств производства вступает в разнообразные иные правоотношения с лицами, положительная деятельность которых приобретает для него решающее значение.
Ввиду этого, мы полагаем, что в общей характеристике понятия субъективного права нужно учитывать его значение и в качестве меры возможного поведения самого управо-моченного и в качестве средства обеспечения должного поведения обязанных лиц[1111]. Тогда мы получим такое определение субъективного права, которое будет применимым в равной степени к правоотношениям различного типа и позволит вместе с тем в процессе анализа каждого отдельного правоотношения выявить, какой из моментов, характери-зующих субъективное право, является существенно важным в данном конкретном случае.
4
Едва ли не самым спорным в общем учении о правоотношении является вопрос об объек-те правоотношения. Правда, теперь уже почти не приходится встречаться с поддержкой в литературе тезиса о том, что объект - не элемент, а всего лишь возможная, хотя и не необ-ходимая, предпосылка правоотношения[1112]. Все как будто бы согласны с тем, что без-объектных прав и правоотношений существовать не может. Все реже также в печати вос-производится имевшее в прошлом широкое распространение определение объекта, кото-рое гласило: «Объектом права называется то, по поводу чего субъекты права вступают в правоотношение...»[1113]. Теперь почти везде объект определяется как то, на что направ-лено правоотношение, на что направлены права и обязанности его субъектов[1114]. Но вопрос о том, какие явления внешнего мира могут выступать в качестве объектов право-отношения, продолжает оставаться остро дискуссионным.
Еще в 20-х годах в работе «Советское хозяйственное право», а также в некоторых пред-шествовавших ее опубликованию статьях Я. М. Магазинер высказал мысль о том, что единственно возможным объектом правоотношения является поведение людей. Признавая правильной эту идею, мы пытались в работе, опубликованной в 1949 г. («Правоотношение по советскому гражданскому праву», гл. IV), привести дополнительные аргументы в ее обоснование. Она получила поддержку и в других литературных источниках - как в совет-ских[1115] так и в некоторых работах юристов стран народной демократии[1116]. От-дельные авторы испытывали в ее оценке значительные колебания. Так, Н. Г. Александров в 1950 г. говорил, что правильно определять «...объект как то, на что воздействует право-отношение. Правоотношение же воздействует всегда на обязанное лицо. Поэтому объек-том правоотношения является поведение людей, участвующих в данном правоотноше-нии»[1117]. В 1954 г. Н. Г. Александров выступил против этой точки зрения, заявив, что «...объектом права является... имущество...» и что «...теория, отбрасывающая имущест-венные объекты, воспроизводит буржуазную теорию, согласно которой все граждане, и бедняк и капиталист, имеют равные права, поскольку объект права - не имущество, а дей-ствие или воздержание от действий, и, следовательно, уже не имеет значения вопрос о том, какая собственность у бедняка и у капиталиста»[1118]. Наконец, многие авторы вы-ступили с самого начала со всей решительностью против теории объекта как действия обязанного лица.
Многочисленные возражения, накопившиеся за истекшие годы, сводятся в основ-ном к следующему.
а) Теория действия не представляет собой чего-либо нового, а воспроизводит соответст-вующую буржуазную «теорию», направленную на затушевывание эксплуататорской сущ-ности капиталистических отношений, прежде всего эксплуататорской сущности капита-листической собственности (Н. Г. Александров)[1119].
б) Эта теория, объявляя объектом права поведение, фактически превращает в объект само-го человека, что находится в явном противоречии с подлинной сущностью социалистиче-ских общественных отношений и социалистического демократизма (И. В. Павлов)[1120].
в) Она не учитывает того, что «...нельзя отрывать производственные отношения от объек-тов правоотношений. Производственные отношения - это прежде всего отношения по по-воду средств производства. В юридических отношениях средства производства - это объ-екты правоотношений» (Н. Г. Александров)[1121].
г) Неубедительны и аргументы, приводимые в обоснование этой теории, сводящиеся к тому, что объектом правового воздействия может быть лишь поведение людей. За этими аргументами, «...по-видимому, скрывается неправильное распространения бесспорного положения, что правоотношение возможно только между людьми, также и на понятие «воздействия». Между тем «воздействие» есть отношение фактическое; «воздействовать» можно и на вещь (например, посредством использования, уничтожения вещи и т. д.)» (И. Б. Новицкий)[1122].
д) Теория действия не выдерживает критики с практической точки зрения. «Когда мы го-ворим об объекте правоотношения, надо прежде всего исходить из потребностей практи-ки. А с этой точки зрения объектом права собственности явится всегда вещь, а не воздер-жание» (С. Н. Братусь)[1123].
Обратимся к анализу этих возражений. Верно ли, что теория действия в том виде, в каком ее формулируют советские авторы, воспроизводит одноименную буржуазную тео-рию? Если Н. Г. Александров приходит к такому выводу только потому, что о действии как единственно возможном объекте говорили некоторые бу

Примечания:
[1076] Резолюция XX съезда Коммунистической партии Советского Союза по отчетному докладу Центрального Комитета КПСС. Госполитиздат, 1956, стр. 25.
[1077] А. В. Венедиктов. Государственная социалистическая собственность. Изд. АН СССР. 1948, стр. 623 - 624.
[1078] О. С. Иоффе. Правоотношение по советскому гражданскому праву. Изд. ЛГУ, 1949, стр. 14 (см. стр. 519 настоящего издания. Далее ссылки на работу О. С. Иоффе «Правоот-ношение по советскому гражданскому праву» даются по настоящему изданию. - Прим. ред.).
[1079] В. П. Мозолин. О гражданско-процессуальном правоотношении. - Советское госу-дарство и право, 1955, № 6, стр. 52.
[1080] К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XIV, стр. 667.
[1081] Вместе с тем, необходимо обратить внимание на то, что авторы, критикуемые В. П. Мозолиным, пользуются, наряду с отмеченными, также и правильными словесными фор-мулами для определения понятия правоотношения. Так, А. В. Венедиктов писал: «Регули-руя общественные отношения между людьми и тем самым придавая им форму правоот-ношений...» и т. д. (А. В. Венедиктов. Государственная социалистическая собственность, стр. 616).
[1082] С. Ф. Кечекьян (Советское государство и право, 1955, № 2, стр. 24) и А. А. Пионт-ковский (Советское государство и право, 1956, № 1, стр. 23) приемлют лишь это послед-нее определение, которое касается правоотношения только как правовой формы лежащего в его основе общественного отношения. Мы думаем, что не меньшую научную ценность представляет также и то определение, которое охватывает правоотношение в единстве его формы и содержания, тем более, что вне присущего ему содержания немыслимо всесто-роннее изучение правового отношения.
[1083] В работе «Правоотношение по советскому гражданскому праву» вместо того, что-бы сказать: «Всякое правоотношение есть общественное отношение, урегулированное нормами права», мы писали: «Всякое правовое отношение регулируется нормами права...» (стр. 524). Эта словесная неточность послужила поводом к различного рода упрекам уже не словесного, а сугубо научного характера (см. например, С. Ф. Кечекьян. Нормы права и правоотношения. - Советское государство и право, 1955, № 2, стр. 23; К); Ю. К. Толстой. Содержание и гражданско-правовая защита права собственности в СССР. Изд. ЛГУ, 1955, стр. 155), как если бы мы отстаивали какую-то особую теорию, вытекающую из приве-денного неудачного выражения. В действи-тельности, однако, дело здесь ограничивается, по меткому выражению А. Е. Пашерстника, оплошностью, встречающейся иногда даже у тех, кто отмечает ее недопустимость (см., например, самокритическое замечание А. Е. Пашерстника на стр. 75 его книги «Теоретические вопросы кодификации общесоюзного законодательства о труде». Юриздат, 1955).
[1084] См.: Правоотношение по советскому гражданскому праву, стр. 523 - 525.
[1085] См.: С. И. Аскназий. Основные вопросы теории социалистического гражданского права (автореферат докторской диссертации). - Вестник ЛГУ, 1947, № 12, стр. 95 и сл.
[1086] Ю. К. Толстой. указ. соч., стр. 21.
[1087] Ю. К. Толстой. указ. соч., стр. 30.
[1088] Там же, стр. 37.
[1089] Там же, стр. 48.
[1090] См. там же, стр. 16 - 18.
[1091] Ю. К. Толстой пытается приписать подобное отрицание нам (см. стр. 18 его рабо-ты). Но мы говорили лишь о том, что в пределах правоотношений собственности интере-сы собственника юридически в полной мере обеспечиваются воздержанием всех третьих лиц (см. «Правоотношение по советскому гражданскому праву», стр. 610 - 613). Если же иметь в виду общие потребности собственника средств производства, то на этот счет было сказано нечто совсем иное: «Разнообразие правовых форм, в которых протекает процесс расширенного социалистического воспроизводства, выражается в различных правовых от-ношениях: Вне этих форм не может осуществляться процесс расширенного социалистиче-ского воспроизводства:» (стр. 517 - 518).
[1092] Советское государство и право, 1955, № 6, стр. 129.
[1093] Там же.
[1094] Н. Г. Александров полагает, что аналогия между субъектным составом производст-венных и правовых отношений неуместна, ибо «конкретные правоотношения как отноше-ния волевые никогда не могут всеобъемлюще выражать материальные производственные отношения. Обязанными лицами по отношению к собственнику по поводу конкретных объектов могут быть лишь те лица, которые находятся в более или менее непосредствен-ном соприкосновении с собственником» (Н. Г. Александров. Законность и правоотноше-ния в советском обществе. Юриздат, 1955, стр. 116). Но Н. Г. Александров в другом месте своей работы правильно отмечает, что правовые отношения являются отношениями воле-выми в смысле социально-классовой воли, а не обязательно индивидуальной воли их субъектов (см. там же, стр. 95 - 96). Почему же социально-классовая воля не может охва-тывать всех лиц, подчиненных данному правопорядку, а распространяется в правоотно-шениях собственности только на тех, кто «более или менее непосредственно соприкасает-ся с собственником»? В то же время нельзя не отметить, что подобный критерий, будучи в высшей степени неопределенным, не оправдывает себя практически. Так, ответчиком по виндикационному иску собственника может выступать добросовестный приобретатель, который вообще ни в каком соприкосновении с собственником не находился.
[1095] Ю. К. Толстой. указ. соч., стр. 28.
[1096] Там же, стр. 29.
[1097] Там же, стр. 28.
[1098] Ю. К. Толстой. указ. соч., стр. 29 - 30.
[1099] См.: В. И. Ленин. Соч., т. 1, стр. 61, 70.
[1100] Советское государство и право. 1950, № 9, стр. 86.
[1101] Советское гражданское право, под ред. С. Н. Братуся, 1950, стр. 49.
[1102] См.: М. М. Агарков. Обязательство по советскому гражданскому праву, 1940, стр. 22, 23. См. также стр. 71 написанной Д. М. Генкиным главы о правоотношении в Учебни-ке гражданского права для вузов, изд. 1944, ч. 1. Но уже в следующем издании учебника (ч. 1, 1951, стр. 106, 109) Д. М. Генкин называет в качестве содержания правоотношения права и обязанности его субъектов.
[1103] В. П. Мозолин. указ. соч., стр. 50.
[1104] Там же, стр. 52.
[1105] См.: С. Н. Абрамов. Советский гражданский процесс, 1952, стр. 6; А. Ф. Клейнман. Советский гражданский процесс, 1954, стр. 8 - 9.
[1106] В. П. Мозолин. указ. соч., стр. 53.
[1107] С. Н. Братусь. Субъекты гражданского права, 1950, стр. 13.
[1108] О. С. Иоффе. Правоотношение по советскому гражданскому праву, стр. 559.
[1109] См.: Н. Г. Александров. указ. соч., стр. 99 - 100.
[1110] В. И. Серебровский. Очерки советского наследственного права. Изд. АН СССР, 1953, стр. 49 (курсив мой. - О. И.).
[1111] Н. Г. Александров предлагает различать в субъективном праве не две, а три воз-можности: вид и меру возможного поведения его обладателя, возможность требовать оп-ределенного поведения от обязанных лиц, возможность прибегнуть в необходимых случа-ях к принудительной силе государственного аппарата (см. цит. соч., стр. 108 - 109). Разу-меется, в определении субъективного права должно быть указано на его обеспеченность принудительной силой государства. Но санкция, которой снабжается субъективное право, выступает в нем именно как государственная обеспечительная мера, которую нельзя ста-вить в один ряд с обеспечиваемой ею дозволенностью поведения и возможностью требо-вать определенного поведения от обязанных лиц.
[1112] См.: Гражданское право, т. 1, 1944, стр. 71.
[1113] А. Голунский и М. Строгович. Теория государства и права, 1940, стр. 227.
[1114] См.: Советское гражданское право. Под ред. Д. М. Генкина, т. I, Юриздат, 1950, стр. 109; Советское гражданское право. Под ред. С. Н. Братуся, 1950, стр. 55.
[1115] См.: Советское гражданское право. Под ред. Д. М. Генкина, т. 1, Юриздат, 1950. стр. 110 - 111; Теория государства и права. Под ред. М. П. Каревой и Г. И. Федькина, Юр-издат, 1955, стр. 417.
[1116] См.: В. Кнапп. Собственность и странах народной демократии. Изд. ИЛ, 1954, стр. 30; G. Dornberger u. a. Das Zivilrеcht der DDR, allgemeiner Teil, 1954, S. 134.
[1117] Советское государство и право, 1950, № 9, стр. 85.
[1118] Советское государство и право, 1954, № 6, стр. 120.
[1119] См. там же.
[1120] См.: Советское государство и право, 1954, №1.
[1121] См.: Советское государство и право, 1954, № 6, стр. 120.
[1122] И. Б. Новицкийи Л. А. Лунц. Общее учение об обязательстве. Юриздат, 1950, стр. 44.
[1123] Советское государство и право, 1950, № 9, стр. 86.


Головна сторінка  |  Література  |  Періодичні видання  |  Побажання
Розміщення реклами |  Про бібліотеку


Счетчики


Copyright (c) 2007
Copyright (c) 2022