ЕЛЕКТРОННА БІБЛІОТЕКА ЮРИДИЧНОЇ ЛІТЕРАТУРИ
 

Реклама


Пошук по сайту
Пошук по назві
книги або статті:




Замовити роботу
Замовити роботу

Від партнерів

Новостi



Алфавитный указатель по авторам книг

> Книги по рубрикам >
Книги > И > Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного права" - Иоффе О.С., Москва, 2000

Алфавiт по авторам :
| 1 | 2 | 6 | 8 | А | Б | В | Г | Д | Е | Ж | З | И | К | Л | М | Н | О | П | Р | С | Т | У | Ф | Х | Ц | Ч | Ш | Щ | Э | Ю | Я |


Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного права" - Иоффе О.С., Москва, 2000

§ 3. Ответственность


Понятие и основные начала гражданской ответственности. Меры юридической от-ветственности уже потому не могут не иметь для советского гражданского права всеобще-го значения, что сопутствуют всем без изъятия отдельным его институтам. Но проявляют-ся они преимущественно в последствиях нарушения существующего обязательства (дого-ворная ответственность) либо в порождающих новое обязательство последствиях самого правонарушения (деликтная ответственность). Поэтому учение об обязательствах всегда оказывалось в прошлом, а в принципе остается и теперь решающим средоточием учения о гражданской ответственности. Последнее же в своем поступательном движении разверты-валось таким образом, что главные усилия были сперва устремлены к выяснению харак-терных для этой категории основополагающих начал, и лишь значительно позднее науч-ное внимание переключается на определение общего ее понятия.
Уже в процессе разработки ГК РСФСР 1922 г. и еще с большей настойчивостью вслед за его принятием ставится вопрос о том, чтó лежит в основе ответственности по советскому гражданскому праву - принцип вины или принцип причинения. Отдельные голоса в защи-ту принципа вины раздавались и в литературе 20-х годов с ориентацией главным образом на обязательства из причинения вреда[767], а иногда также на договорные обязательст-ва[768]. Но господствующие позиции несомненно принадлежали тогда сторонникам принципа причинения, во главе которых стоял А. Г. Гойхбарг и которые в обоснование этого принципа ссылались как на текст Гражданского кодекса, так и на принадлежавшие им самим социологические соображения. В тексте ГК, вместо ответственности за вину (позитивная формула), говорилось о ее неприменимости к нарушителю, который не мог предотвратить наступление вреда (негативная формула). Комментирование же этого тек-ста опиралось на идею обусловленности компенсации любого ущерба интересами обще-ства в целом, а отказа в его компенсации по любым мотивам - исключительно интересами причинителя. Отсюда и общий вывод о том, будто «наш кодекс... строит... ответствен-ность за причинение вреда на социальном начале причинения, а не на индивидуальном начале вины»[769]. Для ответственности не требуется ни умысла, ни неосторожности, и возлагается она в виде санкции «за объективную связь вреда с деятельностью причинив-шего вред»[770]. Такое ее построение «наиболее соответствует духу советского права, ко-торое всюду заменяет субъективные моменты объективными», а в области компенсации ущерба учитывает также, что «по общему правилу, всякий должен нести риск своей хо-зяйственной деятельности и своего поведения»[771].
Многие из приведенных аргументов излагались декларативно, не сопровождаемые даже видимыми попытками их обоснования. Так было с утверждением, будто в советском пра-ве субъективные моменты сплошь заменяются моментами объективными. В иных случаях теорию причинения стремились усилить при помощи ответов на исходившие от ее крити-ков полемические замечания. И чтобы под их влиянием не обнаружилась вытекающая из этой теории абсолютная бесплодность правила ст. 404 ГК РСФСР 1922 г. о безвиновной ответственности владельцев источников повышенной опасности, было предложено толко-вать его как исключающее из числа условий ответственности не вину, а противоправ-ность, или вообще решающее вопрос не об условиях, а о субъектах ответственности. Не обошлось также без рекомендаций изменить действующий закон, неукоснительно следуя началу причинения, с обязательной отменой таких юридических норм, которые, подобно ст. 403 ГК РСФСР 1922 г., умалчивали о вине причинителя, но без всяких обиняков гово-рили об умысле или неосторожности потерпевшего. А в то же время обязательной пред-посылкой ответственности признавалась «сознательность действий причинившего вред. Причинивший не должен быть механическим орудием причинения вреда. Если кто-нибудь толкает другого так, что тот упадет на рядом стоящую корзину с хрупким стеклом, то упавший не несет ответственности перед владельцем стекла»[772]. Но этот пример, как и предваряющее его общее суждение, свидетельствуя о невозможности даже для теории причинения полностью отрешиться от начала вины, «является иллюстрацией того, что принцип причинения нашим правом не воспринят, - иначе упавший должен был бы нести ответственность»[773].
Небезынтересно, что целиком уклониться от использования отдельных элементов понятия вины не смогли не только авторы теории причинения, но и отвергавшие применимость этого понятия в советском гражданском праве другие наши ученые. П. И. Стучка, напри-мер, сообразуясь со своей идеей возможно большего сближения Гражданского кодекса с кодексом Уголовным, признавал социально вредный поступок в равной мере основанием и уголовной, и гражданской ответственности. Он решительно отказывал в аналогичной значимости как «голому», так и виновному причинению. Но все это не помешало ему подчеркнуть, что «основная работа заключается в проверке как бы отброшенного понятия вины и замене его (хотя бы частичной, - раз мы должны все же считаться с понятием воли, - в виде сознания и т.д.) не просто причинением, но понятием деяния социально вредного или опасного вместе или в дополнение простой субъективной формулы о доброй ве-ре»[774].
К сожалению, последователи П. И. Стучки не заметили этой существенной оговорки, а если и заметили, то не сделали ровно никаких предопределяемых ею выводов. Их вполне удовлетворяла гораздо более прямолинейная перспектива, питавшаяся надеждой на то, что, «став даже в уголовном праве на путь изживания принципа вины и замены его прин-ципом социальной опасности, мы и в гражданском праве будем иметь, очевидно, посте-пенное изживание так называемой гражданской вины с заменой ее принципом социальной вредности»[775]. Но теперь уже дело не ограничивалось одними только теоретическими изысканиями. При разработке опубликованного в 1931 г. проекта Основных начал граж-данского законодательства, которые в соответствии с сущностью двухсекторной концеп-ции предполагалось распространить на отношения с участием граждан, были предприня-ты шаги к обеспечению подобным изысканиям прямого государственного санкциониро-вания.
Как сообщал еще до опубликования проекта участвовавший в его разработке Г. Н. Амфи-театров, предполагалось ввести «понятие социально опасных и социально вредных дейст-вий в качестве объективного критерия для суждения об ответственности». А это должно было, по его мнению, означать «не только формальный разрыв с теорией вины и причине-ния, но и открытое объявление войны им»[776], хотя при более спокойном анализе с оче-видностью выясняется, что «объявленная война» практически свелась к замене принципа вины лишь несколько обновленным в духе социологической школы уголовного права принципом причинения. Что же касается планово-договорных обязательств, согласно про-гнозу Г. Н. Амфитеатрова, вместо вины, «критерием ответственности должна стать сте-пень использования данным предприятием хозрасчетных возможностей для выполнения плана, степень овладения хозяйственной инициативой, степень умения правильно, по-хозрасчетному организовать руководство своей оперативной работой»[777]. Сказанное, однако, не может иметь никакого иного смысла, кроме того, что если хозорган использо-вал все хозрасчетные возможности, но выполнить договор ему не удалось, неисполнение должно считаться обусловленным такими обстоятельствами, предотвратить которые он был не в состоянии, а, следовательно, ответственность исключается его невиновностью в полном согласии с буквой и смыслом действовавшего тогда гражданского закона (ст. 118 ГК РСФСР 1922 г.). Стало быть, отличаясь от критерия вины словесно, новый критерий Г. Н. Амфитеатрова обнаруживал сходство с ним по существу, что подтверждали также слова предостережения, обращенные к тем, кто хотел бы превратить гражданскую ответ-ственность в «какое-то «возмездие» за самый факт нарушения обязательства независимо от причин, которыми оно (нарушение) вызвано»[778]. И отнюдь не исключено, что благо-даря такому сходству Г. Н. Амфитеатров в конце 30-х годов без особых колебаний вос-принял принцип вины[779], а в середине 30-х годов продолжал освещать гражданскую ответственность в духе двухсекторной теории, хотя к тому времени он уже целиком стоял на позициях теории единого хозяйственного права[780].
В условиях господства хозяйственно-правовой теории вина, как и прежде, причислялась к разряду буржуазных правовых идей, некритически заимствованных советскими граждан-скими кодексами[781]. А поскольку подлинная научная теория вины никем этому оши-бочному тезису тогда не противополагалась, сила кажущейся его неоспоримости произво-дила известное впечатление даже на тех, кто был далек в принципе от выражения хозяйст-венному праву каких-либо симпатий. Так произошло, например с А. В. Венедиктовым, когда исследование проблем договорной дисциплины в промышленности привело его к мысли о том, что требование полного и безусловного выполнения плановых заданий, рас-пространенное на плановые договоры, исключает безответственность даже невиновного договорного контрагента и, таким образом, сама объективная несовместимость начала ви-ны с планово-хозяйственными связями должна была побудить «советское право... прин-цип вины заменить принципиальной недопустимостью освобождения от ответственности за неисполнение обязательства в обобществленном секторе»[782]. Но стоило тому же ав-тору перейти от вины к понятиям случая и непреодолимой силы, как он потребовал заме-ны этих понятий основанной на принципе вины общей законодательной директивой об освобождении должника от ответственности всякий раз, «когда невозможность исполне-ния создается вне зависимости от каких-либо производственно-технических и организа-ционно-хозяйствен-ных дефектов в работе неисправного контрагента и когда он не в со-стоянии устранить создавшихся препятствий, несмотря на использование всех имеющихся у него как хозрасчетного предприятия возможностей»[783].
Итак, следовательно, к какому бы теоретическому обоснованию безвиновной от-ветственности мы ни обращались, повсюду заявляет о себе льющая в глаза несогласован-ность между абстрактно построенным силлогизмом и применением его к отдельным жиз-ненным ситуациям. Но в этом нет ничего удивительного. Сама многократная повторяе-мость отмеченного противоречия, предупреждая об ущербности принципа причинения, была провозвестницей широкого торжества и едва ли не единодушного признания, угото-ванного в недалеком будущем принципу вины.
Уже в учебнике по гражданскому праву 1938 г. правило ст. 118 ГК РСФСР относительно договорной ответственности толковалось в том смысле, что ответственность исключается, «если нарушение договорного обязательства вызвано обстоятельством, лежащим вне воли и возможности должника (т. е. если нарушение договорного обязательства произошло не по вине должника)»[784]. При анализе деликтной ответственности тот же учебник, поми-мо аналогичного истолкования ст. 403 ГК РСФСР, подверг развернутой критике теорию причинения, со всей определенностью подчеркнув, что «экономические последствия ви-новных действий должны ложиться на виновного. Но если причинитель действовал без вины, то возлагать на него эти последствия было бы нецелесообразно. Человек был бы за-давлен последствиями таких действий, в отношении которых ему нельзя сделать упрека даже в неосторожности. В результате началось бы снижение человеческой активности, упадочность человеческой психики, притупление чувства ответственности за свои дейст-вия»[785]. Таковы далеко не исчерпывающие отрицательные последствия практического использования начала причинения. А после того, как они были выявлены, цивилистиче-ская доктрина приступила к выработке обосновывающей начало вины позитивной аргу-ментации.
Проведенное в 1939 г. на материалах деликтных обязательств первое гражданско-правовое исследование вопросов виновности без всяких колебаний провозгласило «ос-новным принципом регулирования гражданской ответственности в советском праве... принцип вины», социальная эффективность которого увязывалась с тем жизненно важным обстоятельством, что, «вменяя кому-либо в вину его деяния, мы выражаем наше отрица-тельное суждение о его поведении». И если возмещение вреда «имеет своей целью реаги-ровать на правонарушение в виде определенного вторжения в сферу прав правонарушите-ля и оказания воспитательного влияния на остальных членов общества, стимулируя их к правильному поведению, то отсюда абсолютно ясно, что эта ответственность... может по-коиться только на принципе вины, т. е. на оценке правильности поведения причините-ля»[786].
Дальнейший шаг в намеченном направлении был сделан учебником по гражданскому праву 1944 г., авторы которого не ограничились указанием на то, что «ответственность... лишь за вину является общим правилом» и что только когда нарушитель «действовал умышленно или неосторожно, имеется достаточное основание для его ответственности», а перешли от декларативных тезисов о значении вины к созданию отражающей ее внутрен-нюю сущность единой теории, применимой к договорным санкциям в такой же мере, как и к возмещению причиненного вреда. «В вопросе об ответственности по обязательствам, - писали они, - ... понятия вины те же, что «слово «случай» в гражданском праве обозначает отсутствие умысла и неосторожности» вообще и обычно используется как наименование для таких ситуаций, когда не может наступить ни деликтная, ни договорная ответствен-ность[787].
Воплотив одну из первых разработок общецивилистического учения о вине, учеб-ник 1944 г. был одновременно и едва ли не последней из публикаций, откликавшихся кри-тически на все еще памятную отрицательными для практики последствиями теорию при-чинения. Позднее эта теория если и упоминалась на страницах советской гражданско-правовой литературы, то не в актуальном, а историко-сопоставительном или даже проти-вопоставительном плане. Только в виде редчайшего исключения, причем разве лишь на почве современной хозяйственно-правовой концепции, с призывом вернуться к безвинов-ной ответственности можно встретиться и в наши дни.
Такой характер носила, например, сравнительно частная рекомендация отказаться от принципа ответственности за вину в отношениях по поставкам, не подкрепленная, впро-чем, никакими другими аргументами, кроме бездоказательной ссылки на то, что иначе становится неизбежным ослабление договорной дисциплины, снижение роли имущест-венных санкций в этой области[788]. С гораздо большей степенью обобщенности адресо-ванные законодателю аналогичные советы выводились из деления санкций на экономиче-ские, вызывающие претерпевание отрицательных последствий своей хозяйственной дея-тельности самим хозорганом, и юри-дические, реализуемые посредством переложения та-ких последствий на указанный в законе другой хозорган. А поскольку «отказ от взыскания убытков с должника по мотивам отсутствия его вины означает, что тем самым экономиче-ская ответственность, убытки возлагаются на так же невиновного кредитора»[789], то для восстановления справедливости было предложено вслед за экономической освободить от обусловленности виной и юридическую ответственность. Но, не говоря уже о критике со стороны противников теории хозяйственного права[790], подобные призывы прозвучали одиноко даже в среде ее приверженцев, подавляющее большинство которых, выступая в поддержку принципа вины, не видят для перехода к принципу причинения сколько-нибудь серьезных оснований[791].
Вместе с тем замена принципа причинения принципом вины проводилась далеко не однозначно обращавшимся к исследованию гражданско-правовой ответственности совет-скими цивилистами.
Стоявший у самых истоков этого процесса Х. И. Шварц исходил из того, что «Граждан-ский кодекс, не признающий начала причинения как общего принципа, допускает... воз-ложение ответственности на причинителя и в том случае (имелись в виду ст. 404, 406 ГК РСФСР 1922 г. - О. И.), если вред причинен им невиновно[792]. Этот взгляд, позднее на-званный О. А. Красавчиковым концепцией виновного начала с исключениями[793], без-раздельно господствовал почти до самого конца 50-х годов. В 1957 г. с его критикой вы-ступил К. К. Яичков, по словам которого советский закон не дает поводов «утверждать, что тот или иной принцип ответственности за противоправное причинение вреда имеет какое-либо преимущественное значение перед другим», а «вина ответственного лица яв-ляется лишь дополнительным условием ответственности в тех случаях, когда по закону установлена ответственность за виновное причинение вреда»[794]. Получив из уст О. А. Красавчикова наименование концепции двух начал[795], изложенные воззрения вызвали известный резонанс главным образом в работах, которые посвящены ответственности за вред, причиненный источником повышенной опасности[796]. Нетрудно также заметить, что, поскольку среди «двух начал» вина выделяется лишь в качестве дополнительного ус-ловия ответственности, это определенным образом повышало причинение до уровня об-ладающего всеобщим действием основного ее условия. Тем самым концепция К. К. Яич-кова как бы перекликается с суждениями С. С. Алексеева, который, опираясь на закреп-ленную в гражданском законе презумпцию виновности нарушителя, склонен полагать, что гражданская ответственность наступает уже при появлении свойственных составу право-нарушения объективных моментов - «объективированного вредоносного результата, про-тивоправности, причинной связи», а субъективный момент учитывается лишь при его от-сутствии «в рамках особой правовой категории, приобретающей в гражданском праве специальное значение, - в рамках оснований освобождения от ответственности»[797]. Но если любой из вариантов концепции двух начал, оттесняя с теоретической авансцены принцип вины, соответственно раздвигает границы научного восприятия для принципа причинения, то известные учению о гражданской ответственности иные веяния действо-вали прямо противоположным образом.
Первое из них было устремлено к утверждению всеобщего господства начала вины путем конституирования ее даже в тех случаях, для которых безвиновная ответственность до-пускается самим законом. Насколько успешным такой метод оказался фактически и в ка-кой мере благодаря ему удалось, не изменяя логике, свести концы с концами, об этом можно судить по самому изначальному и притом наиболее полному литературному его освещению. Существует деятельность такого вида, которая в самой себе ничего виновного не заключает, но, как писал М. М. Агарков, «требует повышенной бдительности. Такая деятельность и является основанием для возложения на лиц и предприятия, которые ею занимаются, ответственности по ст. 404 ГК (1922 г. - О. И.), т. е. ответственности не толь-ко за вину, но и за случай». Казалось бы, ясно, что единственно возможным основанием ответственности вина не является. Но дальше: «Возлагая такую ответственность, закон стимулирует принятие повышенных мер предосторожности со стороны лиц и предпри-ятий, на которые распространяется ст. 404 ГК». Как будто бы не менее ясно, что ответст-венность наступает лишь за вину, выраженную хотя бы в несоблюдении повышенных мер предосторожности. Однако оба эти предельно ясных положения превращаются в обоюд-ную неясность, как только читатель доходит до сообщаемого ему конечного вывода: «Та-ким образом, ответственность за вред, причиненный источником повышенной опасности, не вводит в наше право какого-либо нового принципа построения гражданской ответст-венности наряду с принципом вины. Ст. 404 создает лишь по практическим соображениям изъятие из принципа вины»[798].
Второе веяние, пришедшее в общую теорию права к середине 50-х го-дов[799], перено-сится на цивилистическую (как и хозяйственно-правовую) почву в 60-х годах[800]. Суть его состоит в возвеличении принципа вины до пьедестала единственного морально оправ-данного основания юридической ответственности, и делается это с такой непререкаемо-стью, какая сообразуется лишь с почти афористическим изречением О. А. Красавчикова, что «если нет вины, то, естественно, нет и ответственности». Там же, где, по указанию за-кона, обращенному, например, к владельцам источников повышенной опасности, компен-сационные обязанности возлагаются независимо от вины, они означают, что, вместо от-ветственности, «возмещение вреда происходит по системе риска»[801]. Почему обяза-тельство по возмещению ущерба невиновным причинителем однородно страховому обя-зательству, несмотря на различия в основаниях, субъектах и объеме, но разнородно с от-ветственностью, несмотря на сходство оснований при тождестве субъектов и объема, - этот вопрос внимания сторонников изложенных воззрений к себе не привлек. Осталась незамеченной также логическая несопоставимость ответственности и риска в том плане, в каком они разграничиваются процитированными высказываниями. Действительно, раз речь идет не о дозволенном, а о любом вообще риске, его нельзя определить иначе, как возможное или вероятное зло, принимаемое на себя тем, на кого оно в силу установленно-го порядка должно быть возложено. Поэтому ответственность также обнимается понятием риска, как и выводимое за ее пределы всякое иное возмещение вреда. А поскольку риск и ответственность соотносятся друг с другом как род с видом, противопоставление «риско-вых» и «ответственных» компенсаций способно прояснить существо вопроса не больше, чем любая иная подмена родовыми понятиями видовых.
Третье веяние, лишь самым отдаленным намеком предвосхищенное литературой 20-х го-дов[802], стало достаточно ощутимо только благодаря публикациям начала 70-х годов. Обуреваемые им авторы также считают, что вне субъективных предпосылок юридическая ответственность в подлинном смысле исключена. Но, наряду с виной, такие предпосылки могут, по их мнению, состоять и в риске, под которым подразумевается не эвентуальность претерпевания вероятного зла, а то, что житейски называют «идти на риск», отдавая себе отчет в совершаемых поступках. Это позволило В. А. Ойгензихту определить риск как «психическое отношение» лица к своей или чужой деятельности, «выражающееся в созна-тельном допущении отрицательных последствий», с тем, что вне сочетания с противо-правными действиями (например, при страховании) он может служить основанием рас-пределения убытков, а в соединении с противоправностью (например, при причинении вреда источником повышенной опасности) «риск является основанием ответственно-сти»[803]. «Когда владелец автомашины, - пишет развивающий те же взгляды С. Н. Бра-тусь, - садится за ее руль, он весьма отчетливо осознает ту опасность, которую она пред-ставляет для пешеходов, для других средств транспорта. Он отдает себе отчет в том, что возможны неустранимые по его воле несчастные случаи, вызванные движением его авто-машины, и что он будет обязан возместить причиненный этим движением вред. Следова-тельно, субъективное основание ответственности налицо. Владелец автомашины созна-тельно избрал тот вариант поведения, за нежелательные последствия которого он несет ответственность, хотя его вины нет»[804].
Между тем, если бы уже в результате выбора поведения, последствия которого мо-гут быть вменены деятелю независимо от его вины, появлялись субъективные предпосыл-ки ответственности, их не устранила бы и всеобщая замена принципа вины принципам причинения. А в таком случае концепция риска, выдвинутая для субъективизации ответ-ственности, превращается в прямую свою противоположность, теоретически оправдывая какое угодно ее обоснование. Не подлежит также сомнению, что совершающий противо-правно-виновные поступки идет еще на больший риск, чем тот, кто избирает деятель-ность, сопровождаемую мерами безвиновной ответственности. И если сравнительно с ви-ной родовой значение риска менее заметно, чем при противопоставлении ответственно-сти, то не потому, что его не существует, а вследствие образования наряду с широким уз-кого понятия риска, соотносимого исключительно со сферой дозволенной деятельности.
Дискуссия, таким образом, продолжается. Но ведут ее уже в условиях, когда вина как обязательный, преимущественный или возможный элемент состава гражданского пра-вонарушения признается всеми. Это обстоятельство отразилось на решении многих кон-кретных вопросов.
Пока ответственность сопрягалась с принципом причинения, практическая надобность размежевания вины, случая и непреодолимой силы со всей серьезностью о себе не заявля-ла. В 20-30-х годах к этому обращались лишь отдельные из немногочисленных глашатаев принципа вины. Но и в их среде оригинальные сравнительно с западноевропейской циви-листикой соображения удалось высказать только И. П. Либбе, когда он определил непре-одолимую силу как «непредвиденное событие, возникшее вне круга деятельности пред-приятия, наступление и последствия которого не могут быть предотвращены мерами, со-вместимыми с хозяйственным успехом предприятия»[805].
После теоретического постановления вины в действительной ее значимости положение меняется коренным образом. Свет увидела целая серия работ по исследованию исклю-чающих вину случайных и форс-мажорных обстоятельств с размежеванием их специально для такой ответственности, которая, простираясь до границ непреодолимой силы, не уст-раняется простым казусом. Толчок к одному из направлений указанного исследования был дан Д. М. Генкиным, связывавшим непреодолимую силу с объективно-случайной причинностью[806], а его единомышленники распространяли подобным же образом сформулированное понятие либо на все[807], либо только на природные явления[808]. Другое направление, ориентируясь на соединенность непреодолимой силы с чрезвычай-ными, объективно неустранимыми в конкретной или однородной ситуации факторами, выводило ее либо только из внешних для деятельности нарушителя источников[809], либо также из особенностей деятельности самого нарушителя[810],
В условиях почти безраздельного господства принципа причинения отсутствовали тре-буемые предпосылки и для научного анализа вопроса о влиянии вины на объем ответст-венности. В 20 - 30-х годах известное внимание было уделено лишь уменьшению размера взыскиваемых с нарушителя платежей соответственно виновности потерпевшего в обяза-тельствах из причинения вреда[811] или учитывая непринятие кредитором по хозяйствен-ному обязательству всех возможных мер к обеспечению бесперебойности своей работы, несмотря на неисправность, допущенную должником[812].
Но как только от принципа причинения советская цивилистическая теория перешла к принципу вины, почва для прослеживания многогранных связей между виновностью и ответственностью сразу же существенно расширилась. Возникла даже идея при допускае-мой нарушителем легкой неосторожности соразмерять объем компенсаций с тяжестью его собственной вины. Согласно одной рекомендации, это было бы возможно при исключи-тельных обстоятельствах, «например, в случаях повреждения ценной вещи»[813], а соот-ветственно другой, следовало бы для тех же оснований ввести общее правило о «сниже-нии суммы подлежащих уплате штрафных санкций или суммы подлежащих возмещению убытков»[814]. Однако, как указывали противники запроектированных нововведений, ви-на в гражданском праве должна служить условием ответственности, но не мерой, опреде-ляющей ее объем, а «попытки соразмерять пределы гражданской ответственности со сте-пенью вины причинителя вводят в гражданско-правовые отношения чуждый им элемент уголовно-правового характера»[815].
Помимо охарактеризованных также и многие другие цивилистические проблемы предстали перед наукой в новом своем ракурсе под воздействием изменившихся взглядов на важнейшие начала гражданской ответственности. Но, разумеется, центральной среди них была и остается самая общая проблема, продиктованная настоятельной потребностью теоретического отражения этой ответственности в едином научном понятии.
Легче всего требуемое понятие можно было бы образовать, не порывая с принци-пом причинения, в свете которого любая принудительно осуществляемая санкция за со-вершенное правонарушение есть уже мера ответственности. Но из-за самоочевидности подобного вывода его прямое формулирование казалось излишним всем тем, кто испове-довал указанный принцип. Как бы это ни казалось парадоксальным, понятие гражданской ответственности в духе теории причинения впервые разработал такой ревностный защит-ник принципа вины, каким был М. М. Агарков. В своей появившейся в 1940 г. книге он рассуждал следующим образом.
Гражданский закон различает категории долга и ответственности. Исполняя обязательство добровольно, должник следует своему долгу. Если добровольность нарушается, и долж-ника принуждают к исполнению обязательства в первоначальном виде либо путем ком-пенсации убытков, наступает ответственность. Стало быть, «долг и ответственность яв-ляются не различными и независимыми друг от друга элементами обязательства, а лишь двумя аспектами одного и того же отношения», и, «таким образом, то, что мы обычно на-зываем словами долг и ответственность по обязательству, является в целом не чем иным, как обязанностью должника в обязательном правоотношении»[816].
Ту же идею в 1976 г. выдвинул С. Н. Братусь, определив ответственность как «опосредст-вованное государственным принуждением исполнение обязанности». Но, судя по приво-димым иллюстрациям, он пошел еще дальше М. М. Агаркова, исключив из сферы ответ-ственности даже действия по ликвидации последствий правонарушения, когда они совер-шаются самим нарушителем без вмешательства юрисдикционных органов. «Если неус-тойка уплачена должником добровольно, - пишет он, - не возникает вопрос об ответствен-ности, подобно тому, как этот вопрос не возникает и тогда, когда выполнено основное обязательство. Но если исполнение не последовало, по инициативе кредитора приводится в движение аппарат принуждения - действует механизм ответственности». Точно такую же оценку получает компенсация убытков, требование о возмещении которых - «это тре-бование об исполнении новой обязанности, заменяющей прежнюю обязанность. При доб-ровольном исполнении ее должником нет оснований говорить об ответственности», ибо «определение юридической ответственности как опосредствованного государственным принуждением исполнения обязанности охватывает все случаи нарушения обязанностей», выражаются ли они в отказе совершить исходное действие или возместить убытки, при-чиненные таким отказом[817].
Как представленное понимание ответственности сообразуется с началом вины, - не сказано ни слова и проясняется лишь благодаря содержанию теории Агаркова - Братуся. Действительно, без вины не возникает обязанность возместить убытки или уплатить неус-тойку. Но ее возникновение не считается ответственностью. Ответственность - это прину-дительное взыскание уже возникшего долга, в том числе по убыткам и неустойке. Но что-бы взыскать долг, не нужно вины должника и достаточно не последовавшего с его сторо-ны добровольного исполнения по какой угодно причине.
Понятно, что не будь начало причинения давно уже отвергнуто советской цивили-стической наукой, освещенная теория явилась бы для него бесценной находкой. Можно также предположить, что обратись М. М. Агарков к им же возвеличенному началу вины как к пробному камню проверки на истинность своих собственных воззрений, дело не обошлось бы без существенных коррективов. Что же касается соотношения между той же позицией и обоснованием юридической ответственности в работах С. Н. Братуся, то оно складывается куда более сложно и требует к себе особого внимания.
Каждое последовательно защищаемое им положение, на первый взгляд, с неумо-лимой логикой вытекает из всех предыдущих: гражданская ответственность есть прину-дительное исполнение добровольно неисполненного обязательства; ее основанием, следо-вательно, служит нарушение юридического долга; это последнее не может быть допущено иначе, как виновно или рискованно. А поскольку психическое отношение к действию и результату заложено и в вине, и в риске, ответственность всегда находит достаточную субъективную мотивацию, какими бы ни были конкретные ее условия.
Все, таким образом, поставлено на нужные места, внушая высокое доверие логиче-ской своей неуязвимостью. Так бы это, по-видимому, и было в действительности, если бы, подобно вине, и риск в предложенной трактовке относился к стадии нарушения обяза-тельства, не исполненного добровольно. Вспомним, однако, владельца автомашины, са-дящегося за ее руль. Когда он рискует (управляя автомашиной) или превращает вероятное зло в реальное (причиняя вред), ответственности нет, ибо пока еще от добровольного ис-полнения существующего обязательства никто не уклоняется. Наоборот, в результате причинения вреда обязательство только возникает. Когда же его привлекают к ответст-венности путем принудительного взыскания причитающегося возмещения, нет риска, ибо отказ от добровольных платежей не составляет сознательного выбора допускаемой зако-ном опасной деятельности. Наоборот, он свидетельствует о противоправном, в большин-стве случаев виновном, но отнюдь не рискованном поведении в разъясненном смысле. И неустранимое для С. Н. Братуся противоречие в том как раз и заключается, что, определяя ответственность как принудительное исполнение добровольно не исполненного долга, нужно отказаться от его же понимания риска, а, обосновывая ссылкой на риск безвинов-ную ответственность владельцев источников повышенной опасности, нужно пожертво-вать его же определением ответственности.
Можно, конечно, предположить, что, определяя ответственность как принудитель-ное исполнение неисполненного добровольно, автор имел в виду не всегда единичное, а в подлежащих случаях удвоенное ее основание, соединяющее само правонарушение (на-пример, причинение вреда) с отказом от добровольного устранения его последствий (на-пример, компенсации причиненного ущерба). Но и при таком предположении все равно бы не удалось преодолеть отмеченное противоречие. Если в сфере дозволенного риска, как впрочем и во всякой иной общественной сфере, ответственность воплощается не в де-ликтном, другом компенсационном или штрафном обязательстве, а лишь в принудитель-ном взыскании неисполненного добровольно, то и деликт должен считаться основанием именно этого обязательства, но отнюдь не ответственности за его неисполнение. И наобо-рот, если деликт в широком его понимании всегда служит хотя бы одним из оснований ответственности, последняя должна воплощаться не только в принудительном взыскании неисполненного добровольно, но и в самом деликтном, другом компенсационном или штрафном обязательстве.
Между тем, ответственность - результат правонарушения. Это признается всеми, кроме тех, кто, различая ответственность перспективную (чувство долга) и ретроспективную (санкции за пренебрежение долгом), сводит ее к регулируемой правом обязанности дать отчет в своих действиях, будут ли они противоправными или правомерными. В науке гражданского права подобных воззрений придерживается В. А. Тархов[818]. Но и он сбрасывает их со счетов, переходя к исследованию элементов состава правонарушения как основания гражданской ответственности или заявляя, что «множество правовых обя-занностей выполняется без какого-либо намека на ответственность»; «когда обществен-ные отношения осуществляются нормально, ответственность существует, но не применя-ется»; «меры ответственности обусловлены... различием имущественных последствий правонарушений» и т. п.[819] Ясно, что ни в каком ином смысле, кроме как в значении санкции за неправомерные поступки, ответственность здесь и не могла бы подразумевать-ся.
А раз поступок неправомерен, он не должен исчерпываться для нарушителя последствия-ми, наступающими в нормальной обстановке. Нужно, чтобы ответственность проявлялась: в договорной области - не в исполнении нарушенного обязательства, хотя бы и принуди-тельном, а в уплате неустойки, возмещении убытков, как и всяком ином наносимом долж-нику уровне ввиду его неисправности[820]; в сфере деликтов - не в принудительности взыскания компенсационных платежей, а в самих платежах по деликтным обязательствам, как вытекающем из закона следствии совершенного правонарушения. Иными словами, отрицательные имущественные последствия для нарушителя в виде лишения субъектив-ных гражданских прав, возложения новых или дополнительных гражданско-правовых обязанностей - вот что такое гражданская ответственность по господствующему в совре-менной цивилистической литературе мнению[821]. Но если ответственность всегда есть какой-то новый урон или дополнительное обременение, необходимы оправдывающие это ее действие специальные предпосылки, заложенные в самом поведении привлекаемого к ответственности субъекта.
С максимальной логичностью их выводят сторонники последовательного соблюдения на-чала вины, научная аргументация которых до прозрачности ясна: тот, кто виновно совер-шает противоправные поступки, заслуживает общественного осуждения, а если общество кого-либо осуждает за совершенные действия, справедливо подвергнуть его определен-ным личным или имущественным стеснениям. Но как только дело доходит до безвинов-ной ответственности, казавшиеся преодоленными теоретические затруднения в усугуб-ленном виде появляются вновь. Помимо безуспешных попыток подмены такой ответст-венности принципом риска, вносятся предложения так изменить действующий закон, что-бы не осталось от нее и малейшего намека. Особую активность проявил в этом направле-нии Н. С. Малеин, рекомендующий заменить ответственность за чужую вину системой прямой ответственности, возмещение вреда владельцев источника повышенной опасности компенсацией его на распределительных началах и др.[822] Законодатель, однако, далек от принятия этих предположений, которые к тому же всех случаев ответственности без вины не объемлют, а не считать ответственностью то, что безоговорочно признает ею за-кон, отказывая соответствующим нормам в сколько-нибудь удовлетворительной иной ин-терпретации, - значит, вместо поисков решения, уходить от возникшей проблемы.
Сообразуясь с иными установками, эту проблему пытаются разрешить сторонники теории «двух начал» или «начала вины с исключениями». Там, где есть вина, ответственность со-гласно их взглядам и основывается на осуждении поступков нарушителя. Когда же вина отсутствует, нет почвы для морального осуждения, но если по характеру осуществляемой деятельности угроза имущественных санкций способна побуждать к взысканию мер, со-кращающих или вовсе сводящих на нет возможность несчастных случаев, законодатель должен вводить юридическую ответственность, базирующуюся не на вине, а на таком субъективном факторе, каким является стимулирование. Особую активность в исследова-нии этого фактора проявил Б. С. Антимонов, который первым, собственно, и ввел его в научно-цивилистический обиход. Он указывал, что правило о безвиновной ответственно-сти «побуждает владельца источника повышенной опасности не только избегать того, что право называет виновным поведением, но сверх того заставляет его всеми мерами, не жа-лея труда, времени и затрат, разрабатывать все новые методы и средства для сведения опасности к нулю»[823]. Но, помимо пока еще не проведенной способности критерия стимулирования разъяснить исчерпывающе все предусмотренные действующим законом случаи безвиновной ответственности, высказывается сомнение в существовании прямой связи между стимулируемым лицом (например, личным собственником легкового авто-мобиля) и субъектом, способным к разработке постоянно совершенствуемых мер по тех-нике безопасности (например, заводом по изготовлению автомашин).
Благодаря, однако, тому, что в границах морального осуждения противоправно-виновных поступков учение о гражданской ответственности как определенном отрица-тельном для нарушителя последствии не вызывает среди своих приверженцев каких-либо разногласий, удалось внести элемент существенной новизны в проводимый под тем же углом зрения анализ многих соприкасающихся с ответственностью других вопросов гра-жданского права.
Принцип реального исполнения, закрепленный для хозяйственных договоров еще в нача-ле 30-х годов, не находил тогда в цивилистической литературе никакого иного раскрытия, кроме того, которое было дано непосредственно законом: уплата штрафов и возмещение убытков не освобождают должника от исполнения самого обязательства[824]. Прелом-ленный же через понятие ответственности как наступающих для неисправной стороны особых отрицательных последствий, этот принцип в литературе 50-х и последующих го-дов получил гораздо более разностороннее освещение. Он исследуется теперь отдельно на стадии нормального развития и на стадии нарушения гражданско-правового обязательст-ва[825]. Вместе с тем специально подчеркивается, что «о реальном исполнении обязанно-стей можно говорить как о совершении должником именно того действия, которое преду-смотрено основной обязанностью, в отличие от действия, направленного на погашение дополнительной обязанности (установленной в порядке санкции за возможное наруше-ние)»[826].
Пока исполнение не было отдифференцировано от ответственности, неустойка трактова-лась в духе оценочной теории[827], согласно которой интерес договорного контрагента состоит либо в совершении самого обещанного ему действия, либо в компенсации причи-ненных его несовершением убытков, а неустойка - это заранее оцениваемый договорный интерес, определенная сторонами предположительная величина убытков, возможных при неисполнении договора. Но как только науке удалось наметить хотя бы и нечетко выра-женную демаркационную линию между исполнением и ответственностью, компенсаци-онная теория тотчас же начала вытесняться теорией штрафной, независимо от того, сводят ли неустойку исключительно к штрафу или допускают приурочение к ней также компен-сационной функции[828].
Помимо перечисленных также и некоторые другие цивилистические проблемы раскрылись перед взором исследователя с необычной, иногда даже неожиданной, своей стороны под воздействием сформировавшихся новых взглядов на понятие гражданской ответственности. Но, естественно, центральной среди них была и остается проблема еди-ного основания этой ответственности, воплощенного в составе гражданского правонару-шения.
Элементы названного состава в разных работах представлены несовпадающими перечня-ми. Одни относят сюда вред, противоправность, причинность и вину; другие исключают вред, поскольку он представляет то, за что нужно отвечать, а не то, что служит основани-ем ответственности; третьи не считают обязательными элементами состава причинность, так как ответственность может сводиться лишь к уплате неустойки, а подчас и вину, так как возможна ответственность независимо от вины. Стремясь подвести под выявившуюся разноголосицу более или менее приемлемый общий знаменатель, Г. К. Матвеев предло-жил условно различать «полноценный» состав гражданского правонарушения, включая в него вред, противоправность, причинность, вину, и «ограниченный состав», которым мог-ли бы охватываться «безвиновная ответственность (скажем, при случайном причинении вреда источником повышенной опасности»), а также «безвредная» ответственность «(на-пример, за непоставку товара - в виде уплаты неустойки за неисполнение договора, хотя оно не повлекло реального убытка)» и ответственность «беспричинная» «(к примеру, за увечье пассажиру самолета, причиненное в результате воздействия непреодолимой си-лы)»[829]. Но как бы ни конструировался состав гражданского правонарушения отдель-ными учеными и какие бы элементы состава ни объявлялись обязательными или факуль-тативными, два из них - причинность и вина, подвергшиеся наиболее интенсивному ис-следованию в советской цивилистической науке, должны привлечь к себе особенно при-стальное внимание.
Причинная связь. Будучи одним из условий гражданской ответственности, причин-ная связь уже в 20-х годах вовлекается в орбиту цивилистических исследований. В про-должение длительного времени она освещалась почти исключительно в связи с деликт-ными обязательствами, а первые попытки ее обобщенной для гражданского права разра-ботки относятся лишь к 50-м годам. Но, поскольку даже при несовпадающих в разное время масштабах изучения, сущность самой причинности остается единой, таким же еди-ным оказался и процесс доктринального ее осмысления.
На стадии закладывания основ цивилистической мысли СССР в подходе к пробле-ме причинной связи сказывался водораздел между защитниками принципа вины, с одной стороны, и начала причинения, с другой.
Принцип вины проглядывал в тенденции раскрытия содержания юридически значимой причинности путем использования в том или ином виде субъективного критерия. Так, вы-деляя в институте деликтных обязательств на первый план превентивную цель, К. М. Варшавский полагал, что «возмещение вреда рационально в той мере, в какой субъект... в состоянии не причинять вреда... С этой точки зрения ответчик должен считаться причи-нившим вред и нести за него ответственность... если только он мог и должен был предви-деть последствия своих действий»[830]. Но, помимо философски необоснованного рас-творения объективной причинности в субъективной виновности, изложенные взгляды страдали и чисто практическими недостатками вследствие абсолютной своей непримени-мости к допускаемым гражданским законом случаям безвиновной ответственности, суще-ствование которой не отрицал тогда ни один из сторонников принципа вины.
Принцип причинения, вовсе исключающий субъективный момент, наталкивал на воспри-ятие других взглядов, известных под наименованием теории типичной, или адекватной, причинности. Как указывала, например, А. Е. Семенова, ответственность может базиро-ваться лишь на такой причине, которая нормально вызывает действительно возникший результат, или, как уточнял ту же позицию А. Г. Гойхбарг, оценка результата в качестве нормального должна выводиться из сопоставления не только с вызвавшей его причиной, но и с воплотившим его объектом. Одновременно с типичностью указанные авторы в ка-честве равнозначного ей критерия привлекали непосредственность причинения: «причин-ная связь должна быть такой, чтобы результат вытекал непосредственно из дейст-вия»[831]; «необходимо, чтобы вредоносное действие было непосредственной и основной причиной результата»[832]. Но непосредственная и типичная причина - далеко не одно и то же. Выбор непосредственной причины должен был бы освобождать от ответственности за причину типичную, если между нею и результатом вклинились промежуточные звенья. Выделение типичной причины, помимо философской ущербности тождества причиняю-щей силы в разных фактических обстоятельствах, вело бы к отказу от конкретного анали-за отдельных жизненных случаев при решении вопросов гражданской ответственности.
И, быть может, неудовлетворенность каждой из противостоявших друг другу двух рассмотренных теорий уже независимо от следования началу вины или причинения пре-допределила цивилистическое восприятие уголовно-правовой по своим источникам треть-ей теории - conditio sine gua non (или необходимого условия), которая за время непродол-жительного пребывания на гражданско-правовой почве обрела двоякое выражение.
По одному из ее вариантов, «доказать, что вред причинен кем-либо - значит, доказать, что лицо является одной из причин нанесения вреда, хотя бы действия его отнюдь не были достаточны сами по себе для его возникновения»[833]. По другому варианту, «для того, чтобы установить, какое звено из цепи предшествующих событий является причиной ущерба, надо остановиться на каждом событии в отдельности, представить себе нормаль-ное влияние этого события без связи с предшествовавшими ему и последовавшими за ним событиями и фактами, и если действие этого события могло вызвать тот ущерб, который подлежит возмещению, то это событие должно быть признано причиной ущерба»[834]. Ясно, однако, что вне сочетания с масштабами предвидения причинителя первый вариант позволяет растягивать цепь причинной связи до бесконечности, а построенный на таком сочетании ведет к смещению причинности с виновностью, закрывая пути для отыскания требуемой причинной связи в случаях безвиновной ответственности. Что же касается вто-рого варианта, то, сконструированный словесно по модели необходимого условия, он сво-им подлинным смыслом примыкает к теории типичной (адекватной) причинности. Это подтверждают также предпринимаемые его автором поиски решающей причины в от-дельных фактических ситуациях. Выявляя причину смерти, наступившей после того, как, утратив ногу в результате трамвайного происшествия, потерпевший был прооперирован нестерильными инструментами, он писал: «Если бы потерпевшему была оказана помощь нормальным путем, то естественным последствием несчастного случая была бы лишь не-которая утрата трудоспособности»; но так как «производство операции без дезинфекции инструментов нормально влечет за собой очень серьезные последствия, не исключая смерти», «причиной смерти потерпевшего и ущерба его семьи должны считаться действия врача»[835].
По своим историческим судьбам в советской гражданско-правовой науке охарактеризо-ванные концепции оказались в несопоставимо разном положении. В то время, как к тео-рии необходимого условия наша цивилистическая доктрина никогда позднее уже не воз-вращалась[836], теория типичного причинения обнаружила в ней гораздо большую жиз-неустойчивость, долго оставаясь на самых господствующих ее рубежах. Еще учебник по гражданскому праву 1944 г. продолжал утверждать, что, рассматривая любой спор о воз-мещении причиненного вреда, «суд должен установить, принадлежит ли связь между про-тивоправным действием и вредом к типичным причинным связям, с которыми приходится считаться на практике», поскольку именно в таком смысле следует понимать указания высших судебных органов относительно причинения ущерба действиями ответчика «це-ликом» как обязательного условия возложения на него имущественной ответственно-сти[837].
Но вскоре сложившиеся по поводу проблемы причинности в праве научные воззрения на-чали переживать период коренного перелома, наметившегося в 40-х годах в уголовно-правовой литературе, а к 50-м годам распространенного также на область гражданского права. Появилась теория необходимой и случайной причинной связи, которую вслед за разработавшими ее криминалистами[838] активно поддерживали многие советские циви-листы[839].
Бесспорное положительное значение этой теории для нашего правоведения в целом за-ключалось в осуществленном ею решительном размежевании причинности как объектив-ной и виновности как субъективной предпосылки правовой ответственности. Она сыграла вместе с тем огромную роль в изживании таких концепций юридически значимого причи-нения, которые несут на себе отпечаток философского механицизма (например, теория необходимого условия), а подчас даже идеализма (например, адекватная теория). В своих же позитивных выводах развивавшие ее авторы сходятся на том, что право учитывает лишь необходимую причинную связь между неправомерным поведением и наступающи-ми последствиями, а если причинность случайна, отсутствуют достаточные для привлече-ния к юридической ответственности объективные условия. Один только В. П. Грибанов подчеркивает, что «причинность есть та из сторон всеобщей взаимосвязи, которая выра-жает необходимую связь явлений»[840], а следовательно, причинно-случайные зависимо-сти для него вообще не существуют. Близок к этой точке зрения В. А. Тархов, хотя и до-пускающий причинно-случайные связи, но не усматривающий никакого различия между связями причинно-необходимыми и закономерными[841].
Между тем, если необходимость равнозначна закономерности, как признают В. П. Гриба-нов и В. А. Тархов, то, следуя их теории причинной связи, юридическую ответственность пришлось бы вовсе упразднить, так как нарушитель может случайно реализовать сущест-вующую закономерность, но не создать ее в качестве обязательного условия ответствен-ности своим противоправным поведением. Подойдя к тому же вопросу с иной меркой и признав вслед за Л. А. Лунцем один факт находящимся «в причинно-следственной связи с другим, если практически - на опыте - доказано, что факты первого рода влекут за собой результат того же рода, к которому относится второй факт»[842], мы под новым наимено-ванием необходимого и случайного вернулись бы к старой теории типичного причинения. В случае же отказа от какого бы то ни было критерия выделения необходимой причинно-сти или характерного для подавляющего большинства сторонников этой теории полного умолчания о нем, практическая эффективность предложенной конструкции существенно снизилась бы, а то и вовсе свелась на нет. Так во всяком случае думают те, кто, отдавая должное проделанной благодаря учению о случайных и необходимых причинах негатив-но-очистительной работе, не разделяют его позитивных выводов.
В середине 50-х годов как один из противовесов этому учению выдвигается теория при-чинной связи, которая, вместо случайного и необходимого, воспользовалась философски-ми категориями возможного и действительного[843]. Сообразно с нею, прикосновенное к наступившим нежелательным последствиям противоправное поведение иногда создает их возможность - абстрактную или конкретную, а иногда превращает уже возникшую воз-можность в действительность. Нарушитель должен отвечать, если он обусловил действи-тельность результата, т. е. воплотил в отличительных особенностях последнего индивиду-альные свойства причиняющей силы своего неправомерного поведения, или по крайней мере создал конкретную его возможность, т. е. совершил такое действие, благодаря кото-рому дальнейшее превращение возможности в действительность ставится в зависимость от обстоятельств, и без того повторяющихся в данной конкретной обстановке. Если нет ни того, ни другого, значит, оцениваемое поведение соотносится с результатом как вызвав-шее всего только абстрактную его возможность, а потому недостаточно для возложения ответственности.
Эта теория подверглась еще более острой критике, чем научная ее предшественница[844]. По мнению одних, она ничем почти не отличается от теории случайного и необходимого, раскрывая первое через понятие возможного, а второе через понятие действительного. В соответствии с другим мнением, акцентируя внимание на реализующих конкретную воз-можность объективно повторяющихся обстоятельствах, она по сути дела возвращает нас к теории типичного причинения. Высказывалось и третье мнение, по которому категории возможности действительно привлекаются здесь в особом, а не в философском понима-нии, тогда как взятые в общефилософской трактовке они так же не решали бы проблемы юридически значимого причинения, как ее не решают категории случайности и необхо-димости.
К началу 60-х годов относится разработка еще одной гражданско-правовой теории при-чинной связи[845], воспроизведенной затем автором в томе первом учебника по совет-скому гражданскому праву 1968 г. издания. Отправляясь от бесспорного тезиса о том, что нельзя считать причиной поведение, без которого результат все равно бы наступил, эта теория строится на различении причин непосредственных и косвенных. Поведение, явив-шееся непосредственной причиной результата, рассматривается ею как достаточная объ-ективная предпосылка юридической ответственности во всех случаях. Иначе определяется роль такого поведения, которое только косвенно содействует наступлению результата: «Косвенная причинная связь должна признаваться существенной и учитываться юридиче-ской практикой в том случае, когда косвенным причинителем... создано отклонение от обычных результатов человеческой деятельности»[846].
Не следует, однако, забывать о том, что для возложения ответственности за резуль-тат, наряду с причинной связью, нужна неправомерность причинившего его поведения. А, являясь противоправным, поведение уже в силу этого его качества не может не откло-няться от «обычных результатов человеческой деятельности». И, оставаясь верным обри-сованной позиции до конца, нужно было бы смириться с проистекающим из нее тождест-вом противоправности и причинности, ибо, раз поведение противоправно, оно как откло-няющееся от нормального становится одновременно причиной вредного результата. Но тогда допущенное устаревшей теорией «необходимого условия» растворение причинно-сти в вине было бы заменено посредством вновь созданной теории «обычных результа-тов» точно таким же ее растворением в противоправности.
Можно, таким образом, констатировать, то у каждой из включенных в современ-ный цивилистический обиход теорий причинной связи имеются свои сильные и слабые стороны. Обращает на себя внимание также и то немаловажное обстоятельство, что в за-висимости от содержания воспринятых общих взглядов на юридически значимую при-чинность определяется конкретная методика разрешения относящихся к гражданской от-ветственности многочисленных частных вопросов.
Взять хотя бы вопрос об объеме возмещения причиненных убытков. Многие из возбуждаемых им дискуссий прямого касательства к учению о причинной связи не имеют.
Так, уже с середины 30-х годов ведется спор о том, как облегчить в хозяйственных связях между социалистическими организациями исчисление размера фактически причиняемых убытков - идти ли по пути «нормированных убытков» с взысканием их в объеме, заранее определяемом договором[847], применять ли «метод приближенных оценок», позволяю-щий требовать компенсации всех убытков хотя бы на основе приблизительного подсчета их величины[848], или предоставлять потерпевшей стороне право на имущественную компенсацию в точном соответствии с фактически доказанным масштабом понесенного ею урона[849]. Но этот спор затрагивает чисто доказательственные проблемы, и характе-ром взглядов на причинность в праве его исход не определяется ни в малейшей степени.
Затем, начиная с того же времени, обсуждается вопрос - включать ли в возмещение убыт-ков, причиненных социалистической организации, неполученную ею прибыль или огра-ничиваться компенсацией одного только положительного ущерба в имуществе. От нега-тивного отношения к покрытию в порядке гражданской ответственности неполученной прибыли, наблюдавшегося в литературе 30-х годов[850], советская гражданско-правовая наука уже в конце 40-х - начале 50-х годов перешла к последовательной защите принципа полного возмещения всех убытков, включая прибыль, которая могла бы быть получена при отсутствии правонарушения[851]. Но и этот вопрос касается не причинности, а допус-тимого объема возмещения причиненных убытков.
Наконец, столь же продолжительной оказалась дискуссия о судьбе расходов, нормально произведенных по плановому договору, однако ставших убыточными из-за изменения или отмены акта планирования, которым заключенный договор юридически обоснован. Вслед за законом и практикой также цивилистическая доктрина обнаружила здесь колебания между принципом локализации убытков, предполагающим оставление их на балансе фак-тически потерпевшей стороны[852], и принципом возмещения, допускающим взыскание убытков за счет договорного контрагента, в хозяйственной сфере которого были произве-дены изменения плана[853]. Но и в этом случае теоретические сомнения обращаются не к причинной связи, а к субъектной приурочиваемости образовавшихся материальных по-терь.
Иное дело деление убытков на прямые и косвенные, классификационное основание которого и заключено в критерии причинной связи. Тем самым с учетом применяемых ныне теорий юридически значимой причинности убытки должны считаться прямыми при обусловленности поведением, бывшим их необходимой причиной, вызвавшим действи-тельность или конкретную возможность их наступления, знаменовавшим отклонение от обычных результатов человеческой деятельности. И наоборот, убытки относятся к кос-венным, когда сопутствовавшее им поведение играло роль случайной причины, создавало абстрактную их возможность, не отклонялось от результатов челов

Примечания:
[767] Например: Аскназий С. И. Вина и причинение в обязательствах из причинения вре-да. - Вестник советской юстиции, 1925, № 20, с. 776 - 780; Либба И. Ответственность же-лезных дорог за смерть и увечье пассажиров. - Транспорт и хозяйство, 1927, № 1, с. 260; Варшавский К. М. Обязательства, возникающие вследствие причинения другому вреда. М., 1929, с. 74 - 89.
[768] Например: Яблочков Т. М. Невозможность исполнения и сила договорного обяза-тельства. - Право и жизнь, 1926, № 4 - 5, с. 15 - 27, № 6 - 7, с. 14 - 19; Фаас И. Я. Вина при заключении договора. - Записки Одесского ин-та народного хозяйства. Одесса. 1928, с. 2, с. 387 - 445.
[769] Гойхбарг А. Г. Хозяйственное право РСФСР, с. 174.
[770] Гражданский кодекс советских республик. Текст и практический комментарий. Под ред. А. Л. Малицкого, Харьков, 1927, с. 576.
[771] Семенова А. Е. Обязательства, возникающие вследствие неосновательного обогаще-ния, и обязательства, возникающие из причинения вреда. М., 1928, с. 20.
[772] Гойхбарг А. Г. Хозяйственное право РСФСР, с. 174.
[773] Варшавский К. М. Обязательства, возникающие вследствие причинения другому вреда, с. 75.
[774] Стучка П. И. Курс советского гражданского права, т. 1, с. 82.
[775] Свердлов Г. М., Тадевосян В. С. Гражданский кодекс РСФСР в судебной практике. М., 1929, с. 153.
[776] Амфитеатров Г. Н. Основные начала гражданского законодательства и борьба за марксистскую методологию. - Советское государство и революция права, 1930, № 4, с. 74.
[777] Амфитеатров Г. Н. Ответственность по договору. - В кн.: Вопросы советского хозяй-ственного права. М., 1973, с. 214.
[778] Амфитеатров Г. Н. Ответственность по договору, с. 214.
[779] Советская юстиция, 1937, № 14, с. 6.
[780] См.: Курс советского хозяйственного права. Под ред. М. Н. Доценко, т. 2, с. 94 - 97.
[781] Например: Каравайкин А. А. Исполнение договоров. М., 1934, с. 32; Комаров В. Ос-новные вопросы теории советского договорного права в свете исторической роли дикта-туры пролетариата. - Советское государство и право, 1934, № 1, с. 52.
[782] Венедиктов А. В. Договорная дисциплина в промышленности, с. 125.
[783] Венедиктов А. В. Договорная дисциплина в промышленности, с. 175 - 176.
[784] Гражданское право. Коллектив ВИЮН, т. 2, с. 57.
[785] Там же, с. 393.
[786] Шварц Х. И. Значение вины в обязательствах из причинения вреда. М., 1939, с. 25, 29, 42.
[787] См.: Гражданское право. Под ред. М. М. Агаркова и Д. М. Генкина, т. 2, с. 323, 324, 375, 376.
[788] См.: Шор Л. М. Совершенствование договорно-правовых отношений в сфере мате-риально-технического снабжения. - Советское государство и право, 1973, № 1, с. 43 - 52.
[789] Мамутов В. К., Овсиенко В. В., Юдин В. Я. Предприятие и материальная ответст-венность. Киев, 1971, с. 29; Экономические санкции и дисциплина поставок. Под ред. В. К. Мамутова. Киев, 1976.
[790] См.: Матвеев Г. К. Защита принципа виновной ответственности в отношениях меж-ду хозорганами. - Советская юстиция, 1973, № 15, с. 15 - 16.
[791] См.: Малеин Н. С. Имущественная ответственность в хозяйственных отношениях. М., 1968.
[792] См.: Шварц Х. И. Значение вины в обязательствах из причинения вреда, с. 26.
[793] См.: Красавчиков О. А. Возмещение вреда, причиненного источником повышенной опасности, М., 1966, с. 118.
[794] Яичков К. К. Система обязательств из причинения вреда в советском праве. - В кн.: Вопросы гражданского права. М., 1957, с. 170 - 171.
[795] См.: Красавчиков О. А. Возмещение вреда, причиненного источником повышенной опасности, с. 121.
[796] См.: Антимонов Б. С. Гражданская ответственность за вред, причиненный источни-ком повышенной опасности. М., 1952, с. 32.
[797] Алексеев С. С. Предмет советского социалистического гражданского права. - Учен. труды Свердловского юрид. ин-та, т. 1, с. 273.
[798] Гражданское право. Под ред. М. М. Агаркова и Д. М. Генкина, т. 1, с. 337.
[799] См.: Александров Н. Г. Законность и правоотношения в советском обществе. М., 1955, с. 166 - 168.
[800] См.: Брагинский М. И. К вопросу об ответственности за чужие действия по совет-скому гражданскому праву. - Труды ВЮЗИ, 1966, т. 1, с. 51; Красавчиков О. А. Возмеще-ние вреда, причиненного источником повышенной опасности, с. 154; Малеин Н. С. Иму-щественная ответственность в хозяйственных отношениях, с. 15 и сл.
[801] Красавчиков О. А. Возмещение вреда, причиненного источником повышенной опас-ности, с. 154.
[802] См.: Магазинер Я. М. Советское хозяйственное право. Л., 1928, с. 289, 298.
[803] Ойгензихт В. А. Проблема риска в гражданском праве. Душанбе, 1972, с. 77, 216.
[804] Братусь С. Н. Юридическая ответственность и законность. М., 1976, с. 181 - 182.
[805] Либба И. Ответственность железных дорог за целостность груза и срочность достав-ки. М., 1924, с. 260.
[806] См.: Обзор заседаний сектора гражданского права ВИЮН. - Советское государство и право, 1949, № 11, с. 73.
[807] Например: Новицкий И. Б., Лунц Л. А. Общее учение об обязательстве, с. 361.
[808] Например: Туманов В. А. Понятие непреодолимой силы в советском гражданском праве. - Вопросы советского гражданского права. М., 1975, с. 116.
[809] Например: Павлодский Е. А. Случай и непреодолимая сила в советском граждан-ском праве. Автореф. канд. дис. М., 1972, с. 15.
[810] См.: Иоффе О. С. Ответственность по советскому гражданскому праву. Л., 1955, с. 198.
[811] Например: Данилова Е. Н. Обеспечение увечных. М., 1927, с. 110.
[812] Например: Венедиктов А. В. Договорная дисциплина в промышленности, с. 61 - 62.
[813] Шварц Х. И. Значение вины в обязательствах из причинения вреда, с. 37.
[814] Матвеев Г. К. Вина в советском гражданском праве. Киев, 1955, с. 212.
[815] Новицкий И. Б., Лунц Л. А. Общее учение об обязательстве, с. 376.
[816] Агарков М. М. Обязательства по советскому гражданскому праву, с. 44.
[817] Братусь С. Н. Юридическая ответственность и законность, с. 85, 89 - 90.
[818] См.: Тархов В. А. Ответственность по советскому гражданскому праву. Саратов, 1973, с. 6 - 10.
[819] Там же, с. 4, 5, 13, 18.
[820] Наиболее развернутый, хотя и не во всех своих позициях приемлемый их перечень, см.: Садиков О. Н. Имущественные санкции в хозяйственных договорах. - Советское го-сударство и право, 1957, № 4, с. 51.
[821] См.: Антимонов Б. С. Основания договорной ответственности социалистических ор-ганизаций. М., 1962, с. 14 - 18; Басин Ю. Г. Материальная ответственность предприятий и организаций за невыполнение заданий и обязательств. М., 1969; Иоффе О. С. Ответствен-ность по советскому гражданскому праву. Л., 1955, с. 7 - 8; Кофман В. И. Ответственность за нарушение обязательств. - В кн.: Советское гражданское право. Под ред. О. А. Красав-чикова. В 2-х т., т. 1, с. 479 - 484; Красавчиков О. А. Ответственность, меры защиты и санкции в советском гражданском праве. - Учен. труды Свердловск. юрид. ин-та, 1971, вып. 27, с. 16; Малеин Н. С. Имущественная ответственность в хозяйственных отношени-ях. М., 1969; Матвеев Г. К. Основания гражданско-правовой ответственности. М., 1970, с. 30 - 57; Райхер В. К. Правовые вопросы договорной дисциплины в СССР. Л., 1958, с. 71 - 72.
[822] См.: Малеин Н. С. Имущественная ответственность в хозяйственных отношениях, с. 21 - 47; он же. Имущественная ответственность в хозяйственных отношениях. Автореф. докт. дис. М., 1969.
[823] Антимонов Б. С. Значение вины потерпевшего при гражданском правонарушении. М., 1950, с. 38.
[824] Например: Бахчисарайцев Х. И. Предприятия тяжелой промышленности и борьба с нарушением договоров. - Советская юстиция, 1934, № 25, с. 12 - 14.
[825] Например: Краснов Н. И. Реальное исполнение договорных обязательств между со-циалистическими организациями. М., 1959, с. 16.
[826] Толстой В. С. Исполнение обязательства. М., 1973, с. 32 - 33.
[827] Последнее по времени развернутое ее обоснование см.: Граве К. А. Договорная не-устойка в советское время. М., 1950.
[828] Решающая заслуга в преодолении оценочной теории неустойки принадлежит В. К. Райхеру (Райхер В. К. Правовые вопросы договорной дисциплины в СССР, с. 162 и сл.).
[829] Матвеев Г. К. Основания гражданской ответственности, с. 6 - 7.
[830] Варшавский К. М. Обязательства, возникающие вследствие причинения другому вреда, с. 58 - 59.
[831] Гойхбарг А. Г. Хозяйственное право РСФСР, т. 1, с. 172.
[832] Семенова А. Е. Обязательства, возникающие вследствие неосновательного обогаще-ния, и обязательства, возникающие вследствие причинения вреда, с. 18.
[833] Раевич С. И. Комментарий к ст. 403 ГК РСФСР 1922 г. - В кн.: Гражданский кодекс РСФСР. Комментарий. Вып. 3. М., 1924, п. 8.
[834] Вольфсон В. М. Учебник гражданского права РСФСР. М., 1927, с. 104.
[835] Там же.
[836] За редкими лишь исключениями ошибочной подмены объективной причинности субъективными факторами. Например, Иоффе О. С. Значение вины в советском граждан-ском праве. - Учен. зап. Ленингр. ун-та, 1951, вып. 3, с. 153 - 156.
[837] См.: Гражданское право. Под ред. М. М. Агаркова и Д. М. Генкина, т. 1, с. 327 - 328.
[838] Прежде всего А. А. Пионтковским (Уголовное право. Общая часть. Под ред. А. А. Пионтковского. М., 1948, с. 304) и М. Д. Шаргородским (Шаргородский М. Д. Причинная связь в уголовном праве. - Учен. труды ВИЮН, 1947, вып. 10).
[839] См.: Антимонов Б. С. Значение вины потерпевшего при гражданском правонаруше-нии. М., 1950, с. 132 - 203; Новицкий И. Б., Лунц Л. А. Общее учение об обязательстве. М., 1950, с. 300 - 319; Флейшиц Е. А. Обязательства из причинения вреда и из неоснова-тельного обогащения. М., 1951, с. 52 - 72; Матвеев Г. К. Вина в советском гражданском праве. Киев, 1955, с. 51 - 96; он же. Основания гражданской ответственности. М., 1970, с. 88 - 173; Тархов В. А. Ответственность по советскому гражданскому праву. Саратов, 1973, с. 108 - 136.
[840] Гражданское право. Под ред. П. Е. Орловского и С. М. Корнеева, т. 1, с. 528.
[841] См.: Тархов В. А. Ответственность по советскому гражданскому праву, с. 117.
[842] Новицкий И. Б., Лунц Л. А. Общее учение об обязательстве, с. 307 - 308.
[843] См.: Иоффе О. С. Ответственность по советскому гражданскому праву, с. 219 - 235.
[844] См.: Советское гражданское право. Под ред. В. А. Рясенцева. В 2-х т. М., 1965, т. 1, с. 518 - 519; Советское гражданское право. Под ред. О. А. Красавчикова, т. 1, с. 489 - 490; Гражданское право. Под ред. П. Е. Орловского и С. М. Корнеева, т. 1, с. 534; Матвеев Г. К. Основания гражданской ответственности, с. 88 и сл.
[845] См.: Кофман В. И. Границы юридически значимого причинения. - Правоведение, 1960, № 3, с. 45 - 58.
[846] Советское гражданское право. Под ред. О. А. Красавчикова, т. 1, с. 487 - 488.
[847] См.: Ельевич М. И., Шахназаров А. М. Организация промышленного снабжения, хозрасчет и договорные отношения. - В кн.: Организационные вопросы хозрасчета в про-мышленности. Л., 1933, с. 29.
[848] См.: Венедиктов А. В. Договорная дисциплина в промышленности, с. 91 - 96.
[849] См.: Матвеев Г. К. Об определении договорного убытка в отношениях между социа-листическими организациями. - Юридический сборник Киевского ун-та, 1948, № 3, с. 123.
[850] См.: Венедиктов А. В. Договорная дисциплина в промышленности, с. 113 - 114.
[851] Например: Новицкий И. Б. Реальное исполнение обязательств. - Труды научной сес-сии ВИЮН. М., 1948, с. 166; Новицкий И. Б., Лунц Л. А. Общее учение об обязательстве, с. 371.
[852] См.: Венедиктов А. В. Договорная дисциплина в промышленности, с. 141.
[853] См.: Аскназий С. И. Некоторые вопросы гражданско-правовой ответственности. - Учен. зап. Ленингр. ун-та, 1951, вып. 3, с. 179 - 180.


Головна сторінка  |  Література  |  Періодичні видання  |  Побажання
Розміщення реклами |  Про бібліотеку


Счетчики


Copyright (c) 2007
Copyright (c) 2022