ЕЛЕКТРОННА БІБЛІОТЕКА ЮРИДИЧНОЇ ЛІТЕРАТУРИ
 

Реклама


Пошук по сайту
Пошук по назві
книги або статті:




Замовити роботу
Замовити роботу

Від партнерів

Новостi



Алфавитный указатель по авторам книг

> Книги по рубрикам >
Книги > И > Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного права" - Иоффе О.С., Москва, 2000

Алфавiт по авторам :
| 1 | 2 | 6 | 8 | А | Б | В | Г | Д | Е | Ж | З | И | К | Л | М | Н | О | П | Р | С | Т | У | Ф | Х | Ц | Ч | Ш | Щ | Э | Ю | Я |


Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного права" - Иоффе О.С., Москва, 2000

IV. Договоры


Как и в условиях промышленного капитализма, цивилистическая доктрина империализма при разработке учения об обязательствах сосредоточивается прежде всего и главным об-разом на обязательных правоотношениях, возникающих из договора, который по выраже-нию американского юриста Бермана, и ныне выступает как «центральная и доминирую-щая идея»[1300]. Договору отводится также решающая роль в формировании относящих-ся к обязательствам общетеоретических положений. Только этим и можно объяснить поч-ти не встречающую критики трактовку обязательственного права в целом как права эко-номического оборота, несмотря на то, что, помимо договоров, в его состав входят и де-ликтные, и кондикционные обязательства. Что же касается выводов о функциях, которые выполняются обязательством, построенным по договорной модели, то нельзя не выделить две существенно отличающихся друг от друга тенденции.
Одна из них основывается на той посылке, что экономический оборот есть средоточие взаимно сталкивающихся противоположных интересов, и если эти столкновения каким-то образом сглаживаются, то лишь благодаря применяемому к их опосредствованию обяза-тельствоенно-пра-вовому методу. Такой была в конце 20-х - начале 30-х годов точка зре-ния Гека, отмечавшего, что следствием действия обязательства является «разграничение интересов» его участников[1301], Козака, который заявлял, что субъекты обязательства выступают в нем «с односторонними, резко противопоставленными интересами»[1302] или Коена, для которого «существенная проблема законодательства о договоре есть про-блема распределения риска», а «уверенность в исполнимости того, о чем стороны услови-лись, имеет подчиненное значение»[1303]. Не столь часто и притом обычно в сочетании с иными, противостоящими им оценками аналогичные взгляды встречаются и в более позд-них публикациях. Так, уже упоминавшийся американский правовед Берман, хотя и повто-рял вслед за известным американским судьей Холмсом, что «высокий уровень организа-ции современной экономической жизни ... в значительной мере освободил договор от чис-то индивидуалистических свойств», в гораздо большей степени склоняется к выводу, что «именно во избежание споров и прибегают к договорам»[1304], что договор не просто со-глашение, но одновременно также размежевание интересов представленных в нем сторон.
Однако уже в начале 20-х годов появляется, а затем приобретает все более широкое распространение иная оценка обязательственного права, в такой же мере толкуемого с ис-пользованием категории «социализации», как и буржуазное право собственности. Свое развернутое выражение эта оценка первоначально получает в относящейся к 1921 г. книге Гедемана «Обязательственное право гражданского уложения».
Гедеман начинает с констатации того достаточно известного факта, что если в пан-дектной системе гражданского законодательства вещное право предшествует обязательст-венному, то в Германском гражданском уложении, наоборот, вслед за Общей частью по-мещено обязательственное право, и лишь после него располагается право вещное. Это, по мнению не только Гедемана, но и многих других задолго до него выступавших в Герма-нии авторов, соответствует реальному генезису разнообразных правовых явлений, по-скольку якобы не обязательства производны от права собственности, а само право собст-венности обязано своим возникновением обязательственному праву. Излишне подчерки-вать, что подлинные источники образования капиталистической собственности подменя-ются здесь конкретными юридическими способами ее приобретения, и таким путем фак-тически происходящие экономические процессы преподносятся в виде, существенно пре-образованном опосредствующими их юридическими формами. Но если в этом случае Ге-деман лишь повторяет своих предшественников, то попытки преломить буржуазное обя-зательственное право через призму «социализации» знаменуют истоки открываемого им нового направления в обязательственно-правовой доктрине капиталистического общества.
Автор обращается сперва к «ходячим» в буржуазной юридической литературе постулатам, вроде того, что «любое право существует ради человека», а потому «обязательственное право также должно служить целям человека»[1305]. Но, продолжает он, в отличие от ин-дивида, который «при этом видит преимущественно лишь для него полезные цели, то, че-го он сам хочет достичь при помощи данных обязательственных отношений», правопоря-док «стоит над сторонами уже в каждой отдельной сделке» и «должен считаться не с еди-ничной сделкой, а с их миллионами...»[1306]. Для того же, чтобы подняться выше еди-ничного и стать на уровень общего, необходимо постоянно держать в поле своего зрения ту общественную сферу, к которой обязательства тяготеют.
Подобно другим буржуазным юристам, Гедеман отождествляет эту сферу с экономиче-ским оборотом, ссылаясь в качестве доказательства на зависимость от его роста дальней-шего расширения круга обязательственно-правовых институтов: «Как только оборот при-нимает новые формы, так сразу же рождаются новые типы обязательств»[1307]. Вместе с тем экономическому обороту приписываются свойства, в силу которых он не разобщает, а наоборот, связывает людей друг с другом, и потому опирающееся на него обязательствен-ное право должно ориентироваться на «значимость людей как существ социальных» в их «связи с оборотом и с другими людьми»[1308].
Несмотря, однако, на социальную насыщенность экономического оборота, каждый его участник, по признанию Гедемана, преследует сугубо эгоистические цели. В связи с этим он ставит вопрос: «Должно ли обязательственное право здесь (т. е. в экономическом обо-роте. - О. И.) предоставить вещи своему собственному движению или осуществлять регу-лятивное вмешательство и тем самым внести в деловой оборот более высокую нравствен-ную ноту?» И отвечает: «Решение должно быть безусловно принято в последнем смысле. Можно лишь спорить о степени вмешательства»[1309]. Но чем значительнее эта степень, тем интенсивнее будет протекать процесс социализации обязательственно-правовых ин-ститутов.
Осязаемые признаки такого процесса, будто бы начавшегося уже ко времени издания его книги, Гедеман стремился выявить как в законодательстве, так и в судебной практике по гражданским и торговым делам. Законодательное его восприятие автор выводил из прави-ла Германского гражданского уложения, запрещающего совершать действия, противные «добрым нравам». отсюда, например, открытая перед судом возможность сокращать раз-меры установленных договором штрафов, в том числе и с учетом фактического положе-ния должника, или исключать такое исполнение обязательства, которое лишило бы долж-ника необходимого прожиточного минимума. Тот же процесс в чисто практическом ас-пекте проявился, по утверждению Гедемана, в возрожденом использовании оговорки о неизменных обстоятельствах (clausula rebus sic stantibus), когда под влиянием войны, рез-кого удорожания и усиления дефицитности многих изделий суды освобождали должника от договорного обязательства, считая, что оно было в свое время установлено в расчете на обычную (нормальную) экономическую конъюнктуру[1310].
Сказанное должно подготовить читателя к выводу, что по степени «социализации» обяза-тельственное право не уступает ни праву собственности, ни стоящему особенно близко к разнообразным общественным процессам семейному праву. Рассматриваемое же в сугубо юридическом плане, оно характеризуется тем, что направлено на «установление связи ли-ца с лицом (и этим отличается от вещного права) и притом на почве равенства правомо-чий (и этим отличается от семейного права)»[1311].
В таком или примерно таком же духе, как сам Гедеман, концепцию социализации буржу-азного обязательственного права пропагандирует и современная цивилистика капитали-стических стран. Так, имея в виду обязательственное и, прежде всего, договорное право, западногерманский юрист Ларенц в книге, опубликованной в 1968 г., говорит, что как раз «здесь на передний план выступают социальные задачи частного права; установить усло-вия и дать правила, которые содействуют здоровому уравновешению общественных сил и групповых интересов, а также учитывают потребности, испытываемые слабейшим в соци-альном отношении»[1312]. Хотя Ларенц ссылается также на интересы, но, в отличие от сторонников теории интереса в применении к обязательственному праву, он призывает не к их размежеванию, а «уравновешению» в провозглашенном им «социальном» плане, вы-ступая следовательно, как глашатай не какой-либо иной, а именно концепции «социализа-ции» обязательственно-пра-вовых отношений. Эта концепция и занимает теперь ведущее место в учениях об обязательстве, распространяемых буржуазными правоведами.
Она не препятствует, однако, откровенному признанию со стороны многочисленных практических деятелей выполняемой договором роли орудия подчинения рынка с одно-временным вытеснением конкурирующих производителей[1313]. Этому способствует, прежде всего, самая структура договорных отношений, широко применяемая в капитали-стических государствах. Например, при распространенной в США системе государствен-ных заказов в качестве основных их исполнителей - контрагентов государства выступают монополии, привлечение которыми как соисполнителей других, в частности, мелких предприятий зависит от тех же монополий, по собственному произволу определяющих конкретные условия такого привлечения[1314]. Этому способствует, далее, особое эконо-мическое положение, которое монополия занимает в переговорах по поводу любой сдел-ки. При том соотношении сил, какое фактически складывается между нею и ее клиенту-рой, двусторонняя сделка по сути своей становится волеизъявлением, исходящим от од-ной стороны и неустранимым для другой[1315]. Этому способствует также система ответ-ственности за неисполнение заключенного договора. Так, согласно толкованию Эрскин-Хилла, принятый в Англии в 1941 г. Liabilities act позволяет при неспособности должника к погашению долга заключить с кредитором через посредство специального должностного лица (adjustment officer) соглашение о замене денежного долга выплатой ренты и таким способом, взамен единократно исполняемого обязательства, установить длительную, если не постоянную зависимость должника от кредитора[1316].
Вместе с тем категория «социализации» оказалась настолько неопределенной и безликой, что не исключает подведения под нее самых разнообразных модификаций, пре-терпеваемых обязательственным правом в капиталистических государствах. Как своеоб-разное всеспасительное средство она привлекается также к освещению такого наиболее значительного перелома в рассматриваемой области, каким явился отказ буржуазного за-конодательства и практики от начала договорной свободы.
Этот отказ, наметившийся уже накануне первой мировой войны, с особой силой проявил-ся в военные и послевоенные годы, а затем во время второй мировой войны и непосредст-венно примыкавшего к ее окончанию периода, когда вводился нормированный отпуск продовольствия, а поставки и подряды, предназначенные для военных целей, осуществля-лись в порядке принудительного государственного занаряживания. Но дело не только в связанных с войной чрезвычайных обстоятельствах, а в том, главным образом, что самая природа капиталистических монополий несовместима со свободно заключаемыми дого-ворами даже в сугубо формальном истолковании соответствующего понятия. Утвердив свое экономическое господство, монополии принимают меры к тому, чтобы дополнить его господством юридическим, вырабатывая не подлежащие изменению по требованию другой стороны как общие условия для всех совершаемых ими сделок (clauses générales, allgemeine Geschättsbedingungen), так и условия, относящиеся к конкретным договорным типам - поставкам, перевозкам, кредитным и страховым сделкам и т. п. Наряду с односто-ронними действиями отдельных монополий тем же целям зачастую служат заключаемые ими коллективные соглашения об условиях, на которых будет осуществляться продажа продукции определенной группе покупателей, покупка продукции у определенной группы поставщиков, выпуск продукции определенной группой производителей и т. п.[1317]
Случаи, когда контрагенту предписывается заключение договора, не-мецкий юрист Нип-пердей именовал Kontrahierungszwang (понуждение к договору), а заключенный таким пу-тем договор был им назван dictirter Vertrag (продиктованный договор)[1318]. При этом имелось в виду не всякое, а лишь такое принудительное заключение договора, которое вызывается «чуждым воле контрагентов принуждением» (willensfremder Zwang). Тем са-мым не становился, например, продиктованным окончательный договор, признанный по суду состоявшимся в порядке принудительного исполнения предварительного договора. Но к разряду продиктованных договоров Ниппердей относил в одинаковой мере и пред-писанные государством военные поставки, и подлежащие по требованию обслуживаемых клиентов обязательному осуществлению грузовые и иные перевозки, почтовые пересылки и т. п. В результате исчезало какое бы то ни было различие между заключением договора независимо от воли одного из контрагентов и так называемой публичной офертой, слу-жащей в первую очередь заинтересованности оферента в максимальном расширении сво-ей клиентуры, хотя и устраняющей отказ от заключения договора с любым лицом, изъяв-ляющим желание его заключить.
В то же время за пределами терминологии, которую ввел Ниппердей, оставались догово-ры, заключаемые по воле обеих сторон, но на условиях, выработанных одной из них и не подлежащих согласованию с другой. Они впоследствии также получили свое наименова-ние, но уже со стороны французского юриста Салейлля, назвавшего их contrats d'adhesion (договоры присоединения)[1319]. Условия таких договоров фиксируются на исходящем от монополии формуляре, который либо только вручается другой стороне (например, вы-дается поклажедателю при складском хранении), либо также заполняется ею (например, страхователем при заключении договора страхования) с возможностью известной конкре-тизации лишь в установленных заранее пределах. Поскольку включенные в формуляр ус-ловия практически обязательны для обслуживаемой клиентуры, они получили наименова-ние формулярного права. Утвердившись в экономической жизни, формулярное право и создало почву для практического использования договоров присоединения с самым ши-роким размахом.
Небезынтересно, однако, что сперва продиктованные договоры, а затем с еще большей активностью договоры присоединения объявляются буржуазной цивилистикой знамением той самой «социализации» обязательственного права, неизбежность которой предсказы-вал еще Гедеман. Дело, оказывается, не в особых потребностях империалистических госу-дарств и не в специфических интересах крупных монополий, а в преобразовании самой личности под воздействием вновь появившихся социальных факторов. Эти факторы, по утверждению американских юристов Кесслера и Шарпа, приводят к тому, что «отдельный член общества постоянно втягивается в договорные обязательства, содержание которых предусматривается действующим положением, публичной властью или совокупностью актов... Он не может пользоваться преимуществом простой конкуренции цен при покупке мелких стандартизированных предметов повседневного потребления, если их цена уста-новлена соглашением между производителями и сферой распределения... Если он бизнес-мен, то должен не допускать нарушения антитрестового законодательства»[1320] и т. п. Перечисленные и аналогичные другие явления экономической жизни вынуждают совре-менную буржуазную цивилистику к прямому отказу от былой трактовки договора как опирающегося на принцип свободы воли индивидуального акта, основанного на автоно-мии сторон и служащего важнейшим инструментом установления правовых связей между ними. Но этот отказ в разнообразных правовых концепциях находит далеко не одинаковое объяснение.
Одни говорят, что индивидуалистическое понимание договора, гармонировавшее с эко-номическими условиями начала XIX в., противоречит новой организации общества. В по-степенном преодолении такого понимания как законодательством, так и практикой ими усматривается «один из аспектов социализации гражданского права»[1321], которое обя-зано считаться с тем, что «вследствие постоянно прогрессирующего технического разви-тия осуществляется... переход от индивидуального изготовления к массовому производст-ву материальных благ, имеющих для хозяйственной жизни определяющее значе-ние»[1322]. Здесь, следовательно, «индивидуалистический договор» обрекается на полное вытеснение договором, пронизанным духом «коллективизма».
Другие, не исключая и в будущем применения в известных пределах договоров обычного типа, одновременно отмечают, что ныне, когда достигнутый высокий уровень производ-ства не может довольствоваться активностью отдельных лиц и требует усилий многих людей или даже всего общества, ключевые позиции начинают занимать государственные контракты, а также «коллективные», «предписанные», «направляемые» и т. п. догово-ры[1323]. Хотя применительно к этим, захватившим господствующее положение, догово-рам вопрос о воле прямо не ставится, но защищаемая в связи с ними подспудная идея бо-лее или менее ясна: не индивидуальный, а коллективный волевой акт государства или мо-нополии - вот что лежит теперь в основе формирования договорных обязательств.
Третьи вовсе отвергают волевую теорию договора, либо ограничивают ее действие такими рамками, которые по сути дела не оставляют сторонам хотя бы сколько-нибудь ощутимой свободы усмотрения. С их точки зрения, воля сторон если и играет какую-нибудь роль, то лишь в решении вопроса о том, нужно ли заключать договор, но не для разработки кон-кретных договорных условий[1323]. Под воздействием этого факта меняется также отно-шение к диспозитивным нормам гражданского и торгового законодательства. Как отме-чают многие из современных буржуазных юристов, раньше диспозитивные нормы обес-печивали контрагентам возможность выбора любых угодных им условий. Теперь же кон-кретный выбор осуществим только в пределах строго стандартизированных пунктов, ко-торые благодаря диспозитивным нормам и получают законодательное санкционирование как принимаемые обеими сторонами в момент заключения договора[1323].
Но если в перечисленных случаях дело ограничивается лишь попытками, оставаясь в рамках договорных категорий, обновить с учетом изменившихся условий их доктри-нальное обоснование, то наряду с этим получили определенное хождение и откровенно антидоговорные концепции, идущие по пути либо полного отрицания договора там, где его хотели бы гальванизировать сторонники «социализации», либо по крайней мере отказа ему в ведущей роли там, где он с давних пор занимал главенствующее место.
Прямое отрицание договора как своеобразная непосредственная реакция на теорию Kontrahierungszwang'a относится к сравнительно отдаленному прошлому и получило из-начальное воплощение в опубликованной в 1924 г. работе Тура «общая часть швейцарско-го обязательственного права». В основу своих рассуждений автор кладет не любые, а лишь те принудительно совершаемые юридические акты, которыми оформляются отно-шения клиентуры с предприятиями транспорта, связи и иных видов массового обслужи-вания. Тур утверждает, что ни о каком Kontrahierungs-zwang'e в этих и других подобных случаях не может быть речи, поскольку здесь вообще нет договора. Обязанность перевез-ти груз и пассажира, доставить почтовое отправление и т. п., лежащая на указанных пред-приятиях, выводится им из закона, а не из публичной оферты, исходящей от этих пред-приятий. Соответственно обращение к ним клиента за оказанием определенной услуги есть не принятие оферты и не первоначальная оферта, сама нуждающаяся в принятии, а одностороннее действие данного лица, управомоченного, как и любое другое лицо, при-вести в действие механизм обязанности, которая возложена по закону на избранного им исполнителя[1324].
Однако в чисто догматическом плане замена единого договора совокупным функциони-рованием закона и основанного на нем одностороннего действия страдала тем отмечен-ным в самой буржуазной литературе недостатком, что ставила закон в такое же положе-ние юридического факта, как и одностороннее действие, оставляя за пределами своего внимания иные юридические факты, которые находятся на стороне оказывающего услуги предприятия и обусловливают возникновение его «законной» обязанности по оказанию таких услуг. Еще более весомы сопряженные с той же концепцией общие опасения отно-сительно судьбы буржуазного договора, если, с одной стороны, он является одним из краеугольных камней частноправовой системы капиталистических государств, а с другой, - утрачивает всякий смысл в сферах неотделимого от монополистической ста-дии разви-тия капитализма массового производства и сбыта. Все это и сыграло решающую роль в настойчивом противопоставлении отрицанию договора всемерной его защиты, иногда в высшей степени искусственной, вроде ссылки на имеющуюся у понуждаемого к договору субъекта возможность не заключить его ценой установленных законом санкций, а иногда не лишенной известной доказательности, вроде апелляции к тому, что уже в момент обра-зования соответствующих предприятий их учредители по собственной воле соглашаются обслуживать свою клиентуру при помощи не подлежащей отозванию публичной офер-ты[1325].
Помимо отрицания договорного характера правоотношений, возникающих в результате Kontrahierungszwang'a, встречаются также высказывания о порождаемом современными экономическими условиями новом соотношении между договорными и недоговорными основаниями обязательств. Эти высказывания, впервые появившиеся на страницах книги Салейлля еще в начале 20-х годов[1326], время от времени воспроизводятся вновь как в западноевропейской, так и в американской цивилистической литературе. Однако их эмпи-рическую основу составляют уже не столько юридические акты, применяемые в сферах массового обслуживания, сколько широко распространенные в буржуазном экономиче-ском обороте ценные бумаги на предъявителя (чеки, бонды, коносаменты, в странах анг-ло-американской системы - векселя и т. п.).
Относительно правовой природы предъявительских ценных бумаг как юридическо-го факта буржуазные коммерсиалисты выдвигали три теории: креационную, согласно ко-торой ценная бумага на предъявителя порождает обязательство для выписавшего ее субъ-екта уже в момент составления; эмиссионную, требующую не только составления такой бумаги, но и выдачи ее первому держателю; договорную, исходящую из того, что выдаче ценной бумаги противостоит ее принятие, и, таким образом, возникающее вследствие это-го обязательство имеет своим основанием соглашение сторон.
Но креационная теория лишена практического смысла, так как может быть оправ-дана только в случаях похищения выписанной ценной бумаги и продажи ее добросовест-ному приобретателю, а договорная теория не встретила широкой поддержки из-за неспо-собности четко разграничить договор и требующую восприятия другой стороной одно-стороннюю сделку. В результате господствующей становится эмиссионная, т. е. односто-роннесделочная теория. В то же время, согласно ранее освещенным взглядам, и в сферах массового обслуживания односторонняя сделка вытеснила договор. Все это и послужило почвой для вывода, что отныне общим основанием возникновения обязательств, парал-лельно с договором и во всяком случае не в меньшей мере, чем договор, становится одно-сторонняя сделка.
Но такой вывод страдает рядом погрешностей. Он не учитывает, прежде всего, что расчетные (чеки), кредитные (векселя) или удостоверительно-распорядительные (коноса-менты) ценные бумаги применяются лишь как дополнительное средство в других право-отношениях (например, в обычной или заморской продаже), несомненно носящих дого-ворный характер. Уже по одной только этой причине нельзя говорить о вытеснении дого-воров односторонними сделками, какие бы взгляды на природу предъявительских ценных бумаг ни защищались. Затем, когда дело касается таких бумаг, как акции, экономическое значение которых сравнительно с другими ценными бумагами все более возрастает, то, будучи объектом собственности, они реализуются в порядке купли-продажи, а не посред-ством односторонних сделок. Это относится в равной мере как к их первоначальному раз-мещению, так и к последующей реализации, а значит, на ценные бумаги данного, наибо-лее существенного, вида концепция односторонних сделок вовсе не может быть распро-странена. Наконец, договор буржуазного права, будучи орудием добровольно-эквивалентного обмена по внешней видимости, практически всегда являлся средством подчинения слабого участника экономических отношений сильнейшей стороне и в таком своем качестве строился как волевой диктат, исходящий от одного и обращенный к дру-гому контрагенту. Продиктованные договоры и договоры присоединения лишь усилили это качество, но не создали его. И какие бы преобразования в акте «свободной воли» та-кие договоры ни вызвали, они остаются все же договорами, раз в договорном характере не может быть отказано их историческому прототипу.
Договор остается поэтому центральным институтом обязательственного права капитали-стических государств, продолжая привлекать к себе главное внимание со стороны иссле-дователей обязательственно-правовой тематики, идет ли речь о специфических договор-ных проблемах, таких, например, как толкование договоров[1327], или о вопросах, приоб-ретающих для обязательств общее значение, таких например, как имущественная ответст-венность. Разрабатываемая буржуазной цивилистической доктриной общая теория обяза-тельственного права ориентируется едва ли не исключительно на договорное право[1328]. В монографиях, курсах и учебниках, освещающих обязательственное право, недоговор-ные обязательства, основанные на односторонних сделках или неправомерных действиях, занимают сравнительно скромное место. Что же касается таких недоговорных обяза-тельств, как деликтные и кондикционные, то в английской и особенно американской ли-тературе затрагивающие их издания исходят не столько от ученых, сколько от практиков - судей, прокуроров, адвокатов и т. п.[1329]
В то же время характерные для сферы приложения договоров в современном бур-жуазном обществе колоссальные экономические масштабы привели к появлению внутри самого договорного права отдельных более или менее обособленных образований с отно-сящимся к ним большим количеством законодательных и особенно формулярных правил, а также к обусловленной этим специализации ученых и практиков. Так обстоит, в частно-сти, с транспортными, страховыми, валютными и некоторыми другими договорами, каж-дый из которых вызвал к жизни специальные теоретические построения, в одних случаях определенным образом соотносящиеся с соответствующими общими категориями (на-пример, при сопоставлении страховых сделок с общим понятием договора), а в других - далеко от них отступающие (например, при выработке систем возмещения в том же стра-ховании, применении к валютным сделкам валористической или номиналистической тео-рии и т. п.).
Но наблюдаемый процесс известной как законодательной, так и научной диффе-ренциации не устраняет интегрированных оценок обязательственно-правовых явлений. И хотя, например, страховое, банковое или транспортное законодательство включает в свой состав не только обязательственно-правовые нормы, в качестве предмета самостоятельно-го анализа последние обычно привлекаются в сочетании и с учетом действий общих пра-вил об обязательствах и договорах.
Общие обязательственно-правовые категории вслед за категориями проприетарны-ми используются также для квалификации появляющихся в буржуазном законе новых юридических формирований, продолжая сохранять с ними самую тесную связь до тех пор, пока эти формирования не достигают такой степени зрелости, которая обусловливает не-обходимость в разработке непосредственно им посвященных особых доктринальных по-строений. Небезынтересен, однако, тот в высшей степени примечательный факт, что с пе-реходом от промышленного капитализма к империализму гетерономное применение про-приетарных конструкций все чаще уступает место такому же применению конструкций обязательственно-правовых. Так было, например, с авторским правом, которое в конце XIX в. объявлялось литературной собственностью, а в начале XX в. уже подразделяется на неотделимое от автора личное право и составляющее оборотную ценность, реализуе-мое в договорной форме отделимое имущественное право. Нечто аналогичное произошло и с изобретательским правом, которое сперва квалифицировалось как промышленная соб-ственность, а затем - как особое право, возникающее при авторской системе в лице автора, но осуществляемое на основе его договоров, а при заявительской системе - в лице заяви-теля, который, если он сам не является автором, действует по договору с последним.
Более того, конкуренция теоретических конструкций двух названных видов дает также о себе знать в точках взаимного соприкосновения самих права собственности и обя-зательственного права. И если такой исконный обязательственно-правовой феномен, как ценные бумаги, воплотившись в акциях, становится объектом собственности, то стоит лишь сдать их в банк на обезличенное хранение, как этот феномен, ничего не меняя в сво-их функциях и ценности, тотчас же превратится в объект обязательства.
Все это не может не отражаться на образуемых теоретических понятиях, четкости разделяющих их контуров, доказательности включенных в них признаков. Идея Иеринга сбылась: юриспруденция понятий сдала свои последние позиции. Но вместе с ними был оставлен и самый высокий рубеж, когда-либо буржуазной цивилистикой достигнутый. В утрате этого рубежа цивилистической доктриной империализма - ее главный успех и ре-шающее поражение.
Печатается по: Иоффе О.С.
Цивилистическая доктрина империализма: Учебное пособие /
Дальневосточный гос. ун-т. Владивосток, 1974.

Примечания:
[1300] H. Berman. The nature and function of law. Brooclyn, 1958, p. 390.
[1301] Ph. Heck. Gründriss des Schuldrechts. Tübingen, 1928, s. 10.
[1302] C. Cosack. Lehrbuch des Handelsrechts. Jena, 1930, s. 256 - 257.
[1303] M. Cohen. Law and the social order. New York, 1933, p. 111.
[1304] H. Berman. Op. сit., p. 395.
[1305] J. Hedemann. Schuldrecht des bürgerlichen Gesetzbuches. Berlin - Leipzig, 1921, s. 3.
[1306] Там же.
[1307] J. Hedemann. Schuldrecht des bürgerlichen Gesetzbuches, s. 4.
[1308] Там же, с. 3.
[1309] Там же, с. 8.
[1310] J. Hedemann. Schuldrecht des bürgerlichen Gesetzbuches, s. 12. и сл.
[1311] Там же, с. 12.
[1312] K. Larenz. Lehrbuch des Schuldrechts, I, Allgemeiner Teil. München, 1968, s. 1 - 2.
[1313] См., например, книгу б. помощника Генерального прокурора США У. Берджа «Международные картели». М., «ИЛ», 1947, с. 36.
[1314] См., Дж. Блэр, Х. Хаугтон, М. Роуз. Экономическая концентрация и вторая мировая война. М., «ИЛ», 1948, с. 34.
[1315] См.: Colin et Capitant. Cours élémentaire du droit civil francais, II. Paris, 1935, p. 364.
[1316] См.: Erskin - Hill. The furure of the small trader. London, 1944, p. 10.
[1317] См. подробнее: Р. О. Халфина. Договор в английском гражданском праве. М., Изд. АН СССР. 1959, с. 183.
[1318] См.: Nipperdey. Kontrahierungszwang und dictirter Vertrag. Berlin, 1920.
[1319] См.: R. Saleilles. Declaration de la volonté. Paris, 1922.
[1320] F. Kessler, M. Charp. Contracts cases and materials. New York, 1953, p. 9.
[1321] Carbonier. Op. сit, p. 75.
[1322] M. Werp. Die Grenzen der Abdingbarkeit des dispositiven Gesetzrechts, insbesondere beim Kauf- und Werkvertrag. Heidelberg, 1969, s. 4.
[1323] См.: M. Werp. Op. сit., s. 10.
[1324] См.: Thur. Allgemeiner Teil des schweizerischen Obligationsrecht. Tübingen, 1924, s. 238.
[1325] См. подробнее: G. Ripert. Le régime democratique et le droit civil moderne. Paris, 1936, p. 269.
[1326] См.: R. Saleilles. Declaration de la volonté, p. 230.
[1327] См., подробнее статью профессора Колумбийского университета (США) А. Франс-ворца . The Yale law journal, v. 76, p. 936 - 965.
[1328] Весьма показательна в этом смысле трехтомная книга братьев Мазо, которая, хотя и называется «Общая теория гражданской ответственности» (Théorie générale du responsabilité civile. Paris, 1946), практически в значительное своей части оперирует дан-ными, относящимися к договорной ответственности.
[1329] См., например, представляющую значительный интерес по отраженному в ней фак-тическому материалу книгу американского адвоката М. Бэлли (New York, 1957), посвя-щенную делам о причинении увечья и смерти.


Головна сторінка  |  Література  |  Періодичні видання  |  Побажання
Розміщення реклами |  Про бібліотеку


Счетчики


Copyright (c) 2007
Copyright (c) 2022