ЕЛЕКТРОННА БІБЛІОТЕКА ЮРИДИЧНОЇ ЛІТЕРАТУРИ
 

Реклама


Пошук по сайту
Пошук по назві
книги або статті:




Замовити роботу
Замовити роботу

Від партнерів

Новостi



Алфавитный указатель по авторам книг

> Книги по рубрикам >
Книги > И > Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного права" - Иоффе О.С., Москва, 2000

Алфавiт по авторам :
| 1 | 2 | 6 | 8 | А | Б | В | Г | Д | Е | Ж | З | И | К | Л | М | Н | О | П | Р | С | Т | У | Ф | Х | Ц | Ч | Ш | Щ | Э | Ю | Я |


Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного права" - Иоффе О.С., Москва, 2000

III. Право собственности


Развиваемое в цивилистической доктрине империализма учение о праве собствен-ности отличается двумя характерными для него наиболее общими чертами: традициона-лизмом, с одной стороны, и антитрадиционализмом, с другой.
Первая черта, традиционализм, сказывается в продолжаемом анализе проблем, поставлен-ных уже при зарождении буржуазной цивилистики и решаемых современными авторами в том же духе, в каком это делали их исторические предшественники. Так обстоит дело, в частности, со все еще не прекращающейся дискуссией о том, представляет ли собой право собственности отношение человека к вещи или отношение между самими людьми. На-пример, в книге, обновленное издание которой появилось в 1962 г., английский юрист Метколф придерживается мнения, будто «слово «собственность» ... означает вещь, кото-рая может быть объектом обладания»[1271]. Не свободен от аналогичных воззрений и французский юрист Карбонье, когда утверждает, что в границах права собственности «вещь как бы подчинена субъекту и обязана послушанием ему»[1272]. Но тот же автор одновременно предупреждает и о чисто образном значении своего высказывания, подчер-кивая, что на самом деле собственность есть отношение ее обладателя не к вещи, а ко всем противостоящим ему несобственникам.
Наблюдаемая здесь, как и во многих других аналогичных случаях, преемствен-ность правовых идей легко объяснима. Поскольку империализм не только не отменяет ча-стнокапиталистической собственности, но и принимает разнообразные меры к упрочению ее господства, правовая идеология империализма должна быть устремлена не к вытесне-нию юридических воззрений домонополистического периода, а к восприятию их с такими лишь преобразованиями, неизбежность которых в новых исторических условиях неустра-нима.
В то же время переход к империалистической стадии развития буржуазного обще-ства был ознаменован новыми экономическими процессами, затронувшими капиталисти-ческий способ производства в целом и его материальный субстрат, капиталистическую собственность, прежде всего. Небывало расширившиеся масштабы капиталистической централизации вступают в коллизию с исконным началом неограниченности частной соб-ственности, акционирование капитала - с привычной вещественной ее характеристикой, а образование крупных монополий - с традиционным соединением в одном лице самой соб-ственности и непосредственного управления ею. К этим постоянным для империализма экономическим процессам первая мировая война присоединила многообразные формы государственного вмешательства в частнохозяйственную деятельность, а вторая мировая война - также национализацию отдельных предприятий в ряде капиталистических стран. В сочетании с обострением классовой борьбы, обычно вызывающим, наряду с ответными репрессивными мерами, бурный расцвет социальной демагогии, перечисленные обстоя-тельства не могли не привести к пересмотру многих из укоренившихся юридических представлений с прямым отказом от одной их части и значительным обновлением другой. Отсюда - антитрадиционализм, как вторая, противоположная черта буржуазных учений о праве собственности, распространяемых в условиях империализма.
Впервые свое осязаемое выражение указанная черта обнаружила в работах Дюги, крити-ческая устремленность которых против таких «устаревших» понятий, как правоспособ-ность и субъективные права, опиралась почти исключительно на односторонне подобран-ные и предвзято освещенные эмпирические данные, относящиеся к праву собственности. Эти данные были использованы для провозглашения якобы утвердившейся в новых усло-виях «социализации собственности» и соответствующих ей юридических гарантий «сво-боды обладателя имущества выполнять социальные функции, возложенные на него самим фактом такого обладания»[1273]. А как только «социализация» была декларирована, уже не составляло особого труда придать ей всеобщее значение, распространив на любые ви-ды собственности, включая собственность капиталистическую. «Класс капиталистов, - пишет Дюги, - так же призван к выполнению определенной социальной роли... Капитали-стический собственник облечен возложенной на него социальной функцией... Я отрицаю его субъективное право, но подтверждаю его социальную обязанность»[1274].
Следовательно, никакой собственности в смысле субъективного права больше нет - такова во всяком случае словесная оболочка этой обращенной против права собственности нис-провергательской концепции. Что же касается ее подлинных целей, то последние приоб-ретают прямо противоположную направленность: объявив капиталистическую собствен-ность социализированной, снабдить ее таким иммунитетом, который был бы способен к эффективному отражению любых антисобственнических тенденций. И лишь приняв во внимание эти цели, можно понять, почему, упраздняя право собственности в субъектив-ном смысле, Дюги не испытывал ровно никакой необходимости в том, чтобы подвергнуть столь же коренным преобразованиям действующее в буржуазных странах законодательст-во о собственности. Он заявляет без всяких обиняков, что буржуазное право частной соб-ственности вполне справедливо как полностью сообразующееся с задачами, на службу которым должна быть поставлена всякая собственность вообще. Ибо, спрашивает Дюги, «каким экономическим потребностям, если рассуждать самым общим образом, призван соответствовать юридический институт собственности?» И отвечает: «Они очень просты и существуют в любом обществе: это потребности использования определенных богатств в определенных индивидуальных или коллективных целях, а следовательно, также по-требности в гарантиях и защите такого использования»[1275].
Как видим, критика сложившегося при капитализме права собственности вполне совмещается у Дюги с откровенной его апологией. Иначе действовали вышедшие на аван-сцену буржуазной юриспруденции почти одновременно с Дюги социологи и юристы пра-восоциалистического толка. Им удавалось, не покидая критических позиций в отношении буржуазного законодательства о праве собственности, придавать этим позициям такую практическую ориентацию, которая обеспечивала самому критикуемому объекту абсо-лютную целостность и неприкосновенность. Небезынтересна также выявившаяся со вре-менем значительная эволюция в их юридических воззрениях, легче всего прослеживаемая по работам австрийского правосоциалистического лидера Реннера. Имеются в виду три его работы: (вышедшая в 1904 г. под псевдонимом Иозеф Карнер); (1928); (1946).
Реннер, как и Дюги, исходит из того, что с собственностью связаны определенные социальные функции, возлагаемые на ее обладателя. Но, объявив себя, в отличие от Дюги, приверженцем социализма, он отнюдь не приписывает выполнение общественно полез-ных функций любому, в том числе капиталистическому, собственнику.
В своем первом печатном выступлении, где реформистские установки еще тесно перепле-таются с марксистскими тезисами, Реннер говорил об утрате частной собственностью ка-кой бы то ни было социальной ценности вследствие перехода от простого товарного про-изводства к производству капиталистическому. Такая утрата обусловливалась тем, что общественное производство не испытывает потребности в собственнике, личная актив-ность которого сводится или может быть сведена к одному лишь получению прибавочной стоимости. «А преобразование общественного способа производства меняет частный спо-соб обладания и, таким образом, постоянно вступает в столкновение с ним»[1276]. При-знавая вытекающую из этого необходимость отмены частной собственности, Реннер уже и здесь, вместо революционного ее ниспровержения, говорил о «самоосуществлении» ука-занной задачи как неизбежном следствии самого по себе происходящего в недрах частной собственности изменения ее функций.
Когда же в 1928 г. появилась вторая его публикация, то стало ясно, что даже далекая от реальности чисто автоматическая «экспроприация экспроприаторов» оказалась слишком революционной для автора, порвавшего с марксизмом окончательно и бесповоротно. Он призывает теперь к всемерному использованию таких сопутствующих собственности пра-вовых институтов, которые опосредствовали бы переход имущества в эксплуатацию не-собственников. «И таким образом появляется надежда на то, что пробьет себе дорогу раз-витие двоякого рода: во-первых, сопутствующие частноправовые институты обеспечат отобрание имущества из рук собственника технически, а во-вторых, общая воля непосред-ственно подчинит себе частную собственность юридически»[1277].
Наметившиеся в конце 20-х годов коренные преобразования во взглядах Реннера достигли своего логического завершения в относящейся к 1946 г. третьей его публикации, в кото-рой утверждается, что, поскольку капиталистические предприниматели «самоустраняют-ся» от непосредственного управления предприятием, ограничиваясь лишь получением до-ли дохода, а руководство хозяйством в подлинном смысле перешло от них к другим ли-цам, лишенным капитала, постольку якобы эра капитализма уже закончилась, и на смену ей пришел новый, «на три четверти социализированный» общественный строй[1278].
Тех же взглядов придерживаются как английские лейбористы[1279], так и некоторые аме-риканские социологи[1280]. Но если Реннер и солидаризирующиеся с ним авторы, пропо-ведуя «социализацию собственности», ссылаются на нее как на свидетельство таких эво-люционных преобразований, которые с марксистской точки зрения могут быть осуществ-лены лишь революционным путем, то буржуазные юристы, не облекающие своих концеп-ций в оболочку социалистической фразеологии, используют одноименное понятие для вполне откровенного обоснования незыблемости общественного строя, идеологами кото-рого они являются.
Так, еще в начале 20-х годов нынешнего столетия перешедший впоследствии в услужение к фашистам немецкий юрист Гедеман заявлял, что в той или иной мере элементы социа-лизации присущи всякой собственности: «Если, отвлекаясь от требований политической программы, слово «социализация» употребляется в том смысле, что собственник обязан считаться со своими соседями, своим окружением, а также с обществом, societas, то со-циализация собственности имелась всегда»[1281]. Но в современных условиях, продолжа-ет тот же автор, благодаря внедрению в самую субстанцию собственности публичнопра-вовых начал степень ее социализации усилилась. К тому же, если раньше собственник, как правило, сам управлял своим имуществом, то теперь круг управляющих им субъектов давно уже превзошел границы, начертанные для него укоренившейся юридической догма-тикой. Вследствие этого господствовавшая прежде в учении о собственности теория обла-дания (Habens) уступает свое ведущее место теории власти пользования (Nutzgewalt)[1282].
Причину таких теоретических сдвигов Гедеман усматривает в констатируемом им вытес-нении обладания вещественной собственностью зафиксированным в акции или иной цен-ной бумаге простым юридическим титулом на определенную часть получаемых доходов. И если «до сих пор юридический способ мышления ограничивался собственностью в со-стоянии покоя, как «иметь», «владеть», почти в буквальном значении этих слов», то «от-ныне все более утверждается взгляд, рассматривающий собственность как живую власть, находящуюся в постоянном движении, как функцию или... неопределенную сумму, сово-купность функций, которая на место состояния покоя, владения ставит свободу движения (динамическую связь), на место «иметь» - дозволенность использования»[1283]. Замена «вещественной» собственности «финансовой» или «коммерческой» означает также, что, сохраняя за собой выраженный в ценных бумагах юридический титул, их обладатель пе-редает свое имущество в реальное пользование всего общества. Вследствие этого, утвер-ждает Гедеман, собственность - уже не только право, но и важная функция, выполняемая ее носителем в общеполезных целях[1284].
Приписываемая капитализму на современной, т. е. империалистической, стадии его разви-тия, эта функция предстает во всеобщем своем действии, независимо ни от места эксплуа-тации имущества отдельных видов, ни от установленного для собственности в той или иной стране юридического режима. Несмотря, однако, на вненациональные рамки ее практического приложения, Гедеман не преминул использовать давно уже набившее ос-комину противопоставление «древнеримскому индивидуализму» «немецко-общинного коллективизма», чтобы таким путем придать концептуальным построениям подобного ро-да также определенную националистическую окраску. «...Римское dominium, - писал он, - было индивидуалистически построенным правом господства; собственность старого гер-манского права была проникнута социальными чертами разделения вещных благ между соотечественниками»[1285]. Социализация собственности, обеспечиваемая динамическим ее состоянием, и есть не что иное, как всемерное развертывание тех социальных качеств, которые были собственности сообщены старым германским правом.
Именно благодаря сочетанию откровенной демагогии с отъявленным национализ-мом концепции Гедемана и был уготован успех в гитлеровской Германии. Однако созда-ние юридических конструкций, зиждущихся на расщеплении «вещественной» и «коммер-ческой» собственности, нельзя считать сугубо немецким явлением, связанным исключи-тельно с именем Гедемана. Эти конструкции широко распространяются также в других странах, а их обновленные варианты имеют своих многочисленных приверженцев и в на-ши дни.
Но теперь уже дело не ограничивается голым постулированием подобного расщеп-ления, и центр тяжести переносится отныне на отыскание признаков, благодаря которым «коммерческая» собственность может быть объявлена проприетарной категорией с не-меньшим основанием, чем собственность «вещественная». А поскольку своим формиро-ванием она обязана акционированию капитала, то и центральным объектом предприни-маемого в связи с этим анализа становится акция.
Юридическое значение акции, очевидное каждому, заключается в том, что она удо-стоверяет обладание паем определенной величины в соответствующей акционерной ком-пании. Что, однако, представляет собой самое это обладание?
Пай в его вещественном выражении входит в состав имущества компании и, следователь-но, принадлежит ей самой, а не акционеру. Акционер не имеет по отношению к компании и обязательственного права требования, поскольку компания не несет перед ним обязан-ности произвести платеж в обмен на предъявленную акцию. Как отмечено в посвященной законодательству о компаниях книге английского юриста Чарльзворта, пай - это «нечто, что он (акционер. - О. И.) купил и за что уплатил - либо компании, либо кому-нибудь дру-гому - и что он может продать или передать при жизни или по завещанию. Он не может, однако, получить свои деньги от компании до тех пор, пока компания существует, потому что его положение не является положением лица, предоставившего деньги взаймы компа-нии или передавшего ей их на хранение...»[1286]. Не будучи кредитором компании, ак-ционер выступает как собственник самой акции. В качестве объекта собственности акция является имуществом, ценность которого заключается главным образом в способности к обмену на деньги. Как и всякое составляющее предмет собственности имущество, оно «может быть превращено в деньги только в том случае, если найдется покупатель желаю-щий заплатить за него»[1287]. Но раз обладание акцией равносильно имущественному об-ладанию такого характера, то этого достаточно, чтобы провозгласить, что «его (акционе-ра. - О. И.) положение - положение собственника имущества...»[1288]. Из того же хода рассуждений должен быть также с непреложностью сделан вывод, что, наряду с «корпо-ральной», возможна и «некорпоральная» собственность, а стало быть, выраженное в ак-ции право, обладая проприетарной природой, отличается той лишь особенностью, что но-сит не вещественный, а коммерческий, не телесный, а бестелесный характер.
Вместе с тем за акцией как бестелесной собственностью акционера скрывается принадлежащая акционерной компании телесная собственность. Соотносятся ли они оп-ределенным образом друг с другом и какую теоретическую интерпретацию в буржуазной правовой литературе их соотношение получает? Здесь можно отметить два по внешнему впечатлению существенно различных, а в действительности тесно смыкающихся друг с другом взгляда.
Согласно одному из них, акция принадлежит на праве собственности ее конкретному об-ладателю, а имущество акционерной компании - коллективу акционеров в целом. Такова, в частности, позиция авторов, которые, отстаивая теорию «акционерной демократии», ссылаются на закрепляемое акцией право участия и, прежде всего, на такие входящие в его состав правомочия, как право голоса при управлении акционерными делами и право контроля за порядком ведения этих дел. При таком подходе реальная власть совета дирек-торов, как и других возглавляющих компанию органов, вовсе отрицается, всячески маски-руется, либо низводится до подчиненного значения: «В то время, как совет директоров обладает общими полномочиями по ведению дел корпорации и проявлению нужной ини-циативы с широкими возможностями выбора необходимых средств, подлинными собст-венниками являются акционеры благодаря их голосу при выборе правления, а также ору-диям контроля, которые становятся весьма эффективными, если их используют с должной стратегией»[1289].
Но и эти авторы не могут не признать, что держатели мелких акций практически перечис-ленными правомочиями не пользуются, а для того, чтобы пользование ими давало тре-буемый результат, нужна особая «акционерная стратегия» как достаточный противовес реальной власти совета директоров или иных аналогичных органов. В уже упоминавшейся книге Чарльзворта говорится: «Поскольку капитал, в котором нуждается современная публичная компания, должен все больше и больше возрастать, то число пайщиков также, по-видимому, растет, хотя суммы паев, принадлежащих каждому, очевидно уменьшают-ся... Результатом этого является то, что все меньшее число пайщиков лично посещает об-щие собрания компании, уполномоченные приобретают все большее значение и ослабля-ется компании. Это, по-видимому, неизбежно»[1290]. Но если неизбежно, то тем самым фактический доступ к имуществу компании имеет не «коллектив акционеров», а «коллек-тив управляющих», идет ли речь о формально избранных органах или о крупных пайщи-ках - держателях контрольного пакета акций. Вопрос лишь в том, будут ли последние при-знаны действительными собственниками или собственность останется формально при-уроченной к коллективу акционеров, утрачивая при этом реальное общественное содер-жание, а коллектив управителей, являющийся фактическим собственником, так и не полу-чит соответствующего не только легального, но и доктринального признания.
Специфика противостоящего изложенному второго отношения к обсуждаемой проблеме в том и состоит, что она решается не на путях аккомодации собственника индивидуального по отношению к собственнику коллективному, а посредством размежевания «формально-го» собственника и «полезного» функционера. Нужно при этом иметь в виду, что если ко времени выхода в свет работы о собственности, написанной Гедеманом, тезис о ее расще-плении на «вещественную» и «коммерческую» собственность звучал всего лишь как ори-гинальная неожиданность, то в дальнейшем он часто повторяется, становясь едва ли не общим местом буржуазной цивилистической доктрины, которая затем пошла еще дальше в первоначально наметившемся направлении. И если в середине 20-х годов Гедеман при-писывал выполнение социально полезной функции собственнику, который, сохраняя пра-во на ценную бумагу, отказывался от обладания имуществом в натуре, то в середине 40-х годов Рипер заявляет, что подобная собственность «неспособна вовсе к выполнению ка-кой-либо полезной функции, поскольку она не требует хозяйственного использования... и совершения вообще тех или иных фактических действий»[1291]. Субъект, совершающий эти действия, и субъект собственности больше не совпадают в одном лице. Как говорит американский юрист Берль, управление собственностью отделяется от самой собственно-сти[1292]. Но так как реальная сила собственности связана с управлением ею, а управите-ли не признаются собственниками по закону, то это свидетельствует о развертывании процесса упразднения собственности, сохраняющейся там, где она является сугубо фор-мальной, и исчезающей там, где ее социальный эффект только и может быть обнаружен.
Таким образом, в обоих доктринальных построениях действительная экономиче-ская власть признается лишь за теми, кто сохраняет прямой доступ к имуществу акцио-нерных компаний и может так или иначе влиять на определение его судьбы. Пользуясь для обозначения этих лиц понятием «управителей», та и другая концепция употребляют его в достаточно широком смысле, имея в виду не только органы акционерного управле-ния, но и обладателей крупных паев, а говоря языком более откровенным, - держателей контрольного пакета акций, интересам которых и служат правомочия, основанные на «ак-ционерной демократии», но для мелких акционеров лишенные всякого жизненного смыс-ла. Если, однако, на почве первой концепции формулируется вывод об изменении субъек-тивного состава собственнических отношений при сохранении самой собственности, то вторая концепция ориентируется на предстоящую полную ликвидацию как неизбежное следствие якобы уже начавшегося процесса перехода от проприетарного хозяйствования к технократическому.
Можно поэтому утверждать, оставляя в стороне отдельные детали и не выходя за рамки самых общих оценок, что во взглядах на природу права собственности цивилисти-ческая доктрина империализма прошла хотя и по спиралеобразному, но вместе с тем внутренне замкнутому пути: от собственности как социальной функции - через расщепле-ние на «вещественную» и «коммерческую» собственность - до социальной функции без всякой собственности. Так по крайней мере выглядит эволюция, которую эта доктрина претерпела в своем отношении к собственности капиталистических монополий. Но как только она покидает указанную специальную проблематику и переходит к рассмотрению собственности в самом абстрактном виде, последняя вновь обретает вполне осязаемые очертания, уже не растворяясь в социальных функциях, а лишь соизмерясь с ними.
Весьма показательна в этом отношении вышедшая в 1965 г. в США книга Бернарда Шварца «Право собственности», исходная посылка которой строится на предположении, что институт права собственности может быть распознан не иначе, как в свете связанного с ним социального интереса: «Общество, интерес которого состоит в том, чтобы содейст-вовать общему прогрессу и упрочению индивидуального существования, заинтересовано также в обеспечении права собственности в пределах, в каких оно участвует в удовлетво-рении этого интереса»[1293]. Но если общество представляет социальный интерес, то суб-станцию права собственности образует личный интерес обладателя этого права[1294].
Проводя подобное сравнение, автор имеет, естественно, в виду частную собственность в самой общей ее обрисовке, не осложненную новейшими формами централизации капита-ла, включая и такую форму, как его акционирование. Эта обрисовка привлекается, однако, по вполне определенным мотивам, ибо, опираясь на нее, можно уже в виде очевидной ак-сиомы преподносить читателю утверждение, что, «поскольку право собственности всегда кладется на чашу весов как представляющее индивидуальный интерес, оно неизбежно должно уступать в своем значении социальному интересу, положенному на другую чашу весов»[1295]. А в таком случае государственное вмешательство в сферу опирающегося на право частной собственности хозяйства по существу не может быть поставлено в какие-либо строго очерченные рамки, и в этой сфере «границы между действительными и не-действительными правительственными актами стираются в значительной степени»[1296].
На этом основании выдвигаются также существенные практические рекомендации. В са-мом общем своем выражении они сводятся к признанию властей управомоченными «уничтожать имущество или уменьшать его ценность в интересах целого без возмещения причиненных потерь»[1297]. Но когда такая управомоченность соответствующим образом конкретизируется, уже не составляет особого труда выявить действительные коллектив-ные интересы, о которых автор печется, принося им в жертву воплощенные в праве собст-венности индивидуальные интересы. Он пишет: «Совершенно очевидно... что если право собственника использовать пространство, простирающееся над его землей, исключается путем провозглашенного властями разумного регулирования... он не может быть управо-мочен на какую-либо компенсацию»[1298]. Хорошо известно, что крупные капиталисти-ческие монополии бывают заинтересованы в таком направленном против мелких собст-венников «разумном регулировании» отнюдь не менее часто, чем буржуазное государство в целом. А так как посредством определенной «логической» обработки их интересы почти всегда можно изобразить как интересы всего общества, то бескомпенсационное причине-ние ущерба, за которое Шварц ратует ради общественного блага на словах, практически оборачивается защитой сильнейшего в его столкновении с экономически слабым против-ником.
В связи с этим требует известных коррективов едва ли не общепризнанное среди совет-ских юристов положение о том, что «буржуазное гражданское право исходит из единого понятия права собственности», а «буржуазный закон утверждает формальное единство содержания права собственности, независимо от того, кому это право принадле-жит»[1299].
Во-первых, наряду с нормами о праве собственности «вообще», современное зако-нодательство капиталистических стран в нормативных актах, посвященных акционерным компаниям и иным корпорациям, уделяет особое внимание порядку образования обще-корпоративного имущества и формам управления его составными частями. Устанавлива-ются ли такие специальные правила самим буржуазным государством или только санк-ционируются им, они несомненно относятся к институту права собственности, имея, од-нако, не общую, а сугубо специфическую адресованность.
Во-вторых, на стадии промышленного капитализма решающая роль в сравнении с мелкотоварной и всякой другой частной собственностью принадлежала собственности ка-питалистической. Внутренняя дифференциация этой собственности не выходила тогда за чисто количественные границы, от которых вполне можно было отвлечься, создавая про-приетарные конструкции самого общего вида. На стадии империализма внутри самой ка-питалистической собственности на передний план выдвигается собственность капитали-стических монополий. Это порождает определенную правовую дифференциацию в недрах буржуазного закона, во сто крат усиленную буржуазной юридической практикой. За ними следует современная буржуазная цивилистическая доктрина, которая, не порывая с кажу-щимися абстракциями во внешних ее проявлениях, существенно изменила конкретность своего подлинного содержания. Для этой доктрины учение о праве собственности вообще, как ином словесном обозначении взятого в целом права капиталистической собственности - давно уже пройденный этап. Теоретические акценты переместились. Не буржуазная соб-ственность как таковая, а сопряженная с образованием монополий новая ее модификация - вот что ставится теперь во главу угла.
Так постепенно трансформируется буржуазное учение о праве собственности. Но оно не является в этом смысле одиноким. Аналогичную трансформацию претерпели так-же доктринальные оценки всех других гражданско-правовых институтов капиталистиче-ского общества. Не составляют исключения и институты буржуазного обязательственного права.

Примечания:
[1271] O. Metcalf. General principles of law, p. 13.
[1272] S. Carbonier.Théоrie des obligations. Paris, 1963, p. 140.
[1273] L. Duguit. Les transformations générale du droit civil, p. 160.
[1274] Там же, с. 165.
[1275] Там же, с. 150.
[1276] Die soziale Funktion der Rechtsinstitute, besonders des Eigentums, s. 122.
[1277] Die Rechtsinstitute des Privatrechts und ihre soziale Funktion, s. 78.
[1278] Die neue Welt und der Sozialismus, s. 28.
[1279] См., например: Crossland. The transition from capitalism. London, 1953.
[1280] См., например: Alasco. Intellectual capitalism. New york, 1950.
[1281] J. Hedemann. Sachenrecht des bürgerlichen Gesetzbuches. Berlin - Leipzig, 1924, s. 17.
[1282] См. там же, с. 27 - 28.
[1283] J. Hedemann. Sachenrecht des bürgerlichen Gesetzbuches, s. 61.
[1284] См. там же, с. 62 - 65.
[1285] там же, с. 52.
[1286] Дж. Чарльзворт. Основы законодательства о компаниях. М., «ИЛ», 1958, с. 28.
[1287] Там же.
[1288] Там же.
[1289] N. Lattin. Or. сit., p. 285.
[1290] Дж. Чарльзворт. Указ. соч., с. 397.
[1291] G. Ripert. Aspects juridigues du capitalism moderne. Paris. 1946, p. 128.
[1292] A. Berle. The american economic republic. New York, 1963, p. 16.
[1293] B. Schwartz. The right of property. New York, 1965, p. 233.
[1294] См. там же, с. 232.
[1295] B. Schwartz. Op. сit., p. 232.
[1296] Там же.
[1297] Там же, с. 266.
[1298] Там же.
[1299] Е. А. Флейшиц. Буржуазное гражданское право на службе монополистического ка-питала. М., Юриздат, 1948, с. 9.


Головна сторінка  |  Література  |  Періодичні видання  |  Побажання
Розміщення реклами |  Про бібліотеку


Счетчики


Copyright (c) 2007
Copyright (c) 2022