ЕЛЕКТРОННА БІБЛІОТЕКА ЮРИДИЧНОЇ ЛІТЕРАТУРИ
 

Реклама


Пошук по сайту
Пошук по назві
книги або статті:




Замовити роботу
Замовити роботу

Від партнерів

Новостi



Алфавитный указатель по авторам книг

> Книги по рубрикам >
Книги > И > Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного права" - Иоффе О.С., Москва, 2000

Алфавiт по авторам :
| 1 | 2 | 6 | 8 | А | Б | В | Г | Д | Е | Ж | З | И | К | Л | М | Н | О | П | Р | С | Т | У | Ф | Х | Ц | Ч | Ш | Щ | Э | Ю | Я |


Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного права" - Иоффе О.С., Москва, 2000

В. Договор


Уже было отмечено, что в трактовке права собственности буржуазная цивилистика обна-руживала значительные колебания между концепциями отношения человека к вещи и от-ношения собственника со всеми несобственниками. Казалось бы, что самое противопос-тавление праву собственности договорного, как и вообще обязательственного, права должно было начисто исключить какие-либо элементы овеществления по крайней мере из этой области правовых связей. Ничего подобного, однако, не случилось: нашлись цивили-сты, умудрившиеся фетишизировать обязательственное право не в меньшей степени, чем право собственности. Вот что писал, например, французский юрист Газэн: «Точно так же, как право собственности связано с вещью..., и обязательство должно рассматриваться как определенная ценность. В таком случае становится ясным, что личность должника или личность кредитора имеет очень малое значение. Должник может быть в данный момент не определен, он может измениться или даже вообще исчезнуть без того, чтобы прекрати-лось обязательство, ибо обязательство имеет в качестве объекта не его личность, а его имущество»[127]. Еще дальше в том же направлении шел его соотечественник Жалю, ко-торый говорил, что «обязательство точно так же, как собственность, стало... благом среди прочих благ..., правом не на личность, а правом на вещь...[128], и как утверждал Годеме, «единственное его отличие от вещного права состоит в том, что оно обременяет не в от-дельности определенную вещь, а все имущество в целом»[128].
Но рассуждения такого рода не могли занять господствующего места в буржуазной циви-листике ввиду их резкого несоответствия реальным фактам, очевидным даже для внешне-го восприятия. Факты эти оказались настолько неодолимыми, что и юристы, расходив-шиеся в выводах о составе правоотношений собственности, обычно проявляли полное единодушие в характеристике состава обязательственных правоотношений. Хотя, напри-мер, Голевинский и Шершеневич придерживались разных взглядов на право собственно-сти, переходя к обязательственному праву, первый писал, что обязательство порождает отношение между двумя лицами - верителем, имеющим право требования, и должником, обремененным долгом[129], а второй подчеркивал, что обязательство, как и всякое право-отношение, есть связь активного (управомоченного) лица с пассивным (обязанным) субъ-ектом[130]. То же самое наблюдалось и в немецкой цивилистической литературе. Не только Виндшейд, считавший «межлюдским» любое правоотношение, усматривал такое же качество в обязательстве[131], но и, например, Тур, «овеществляя» право собственно-сти, противопоставлял ему обязательство как отношение, покоящееся «на предписании законов, в силу которых должно последовать исполнение должником кре-дитору»[132]. При этом едва ли нужно специально подчеркивать, что если даже констатация двусубъ-ектного характера права собственности оставалась далекой от выявления его классовой сущности, то тем меньше оснований ожидать раскрытия на почве аналогичных взглядов такой же сущности в обязательствах. Их анализ шел по совершенно иному пути, предука-занному потребностями частноимущественного оборота, который нуждался во вполне оп-ределенном правовом нормировании и в адекватном ему гносеологическом подспорье.
Прямым откликом на эти потребности явился тезис о договорной свободе, предпо-лагающей как самоопределение сторон в заключении и формировании условий договора, так и недопустимость его расторжения по воле одной из сторон. Этот тезис в домонопо-листической буржуазной цивилистике имел ведущее значение. Только некоторые немец-кие юристы утверждали, что не существует обязательств, основанных на одном лишь со-глашении сторон, поскольку отдельные договорные условия почти всегда определяются не этим соглашением, а императивными нормами закона. Однако подобное утверждение не встречало большого резонанса не только в русской или французской, но даже в немец-кой цивилистике, если иметь в виду подавляющее большинство ее представителей.
В опровержение его указывалось, что императивные нормы закона, если и опреде-ляют условия договора, то не существенные (essentialia) или случайные (accidentalia), а только обычные (naturalia), по самой своей сущности не способные повлиять на природу договорного соглашения. К тому же, раз договор заключен, то, значит, стороны согласи-лись подчинить его также условиям, хотя и закрепленным в императивном законе, но ста-новящимся обычными договорными условиями уже в силу состоявшегося соглашения. Со временем, правда, для оспаривания идеи договорной свободы появился новый фактиче-ский материал, связанный, например, с широким размахом разнообразных публичных служб (городской транспорт и т. п.), с одной стороны, обязанных заключать договоры с любым и каждым, а с другой, заранее определяющих условия будущего договора, которые не подлежат согласованию и могут быть либо полностью приняты, либо целиком отверг-нуты вторым контрагентом. Но внимание буржуазных цивилистов эти явления привлекли не сразу и были включены в их доктринальный арсенал гораздо позднее, когда капита-лизм вступил в империалистическую стадию своего развития. В условиях промышленного капитализма идея договорной свободы целиком пронизывает как общее учение о догово-рах, так и подход к отдельным связанным с ними вопросам. В этом смысле весьма показа-тельна эволюция, которую претерпела буржуазная цивилистика в своем отношении к зна-чению воли сторон для сделок вообще, договоров в особенности.
Приводящее к совершению сделки волевое действие слагается из воли и волеизъ-явления. Если они совпадают, то при соблюдении требований закона ничто не может вос-препятствовать наступлению нужного юридического эффекта. Сложнее обстоит дело в случаях расхождения между ними, когда приходится отдавать предпочтение либо внут-ренней воле, либо волеизъявлению.
Вплоть до середины XIX в. господствующая роль принадлежала теории воли (Са-виньи, Бринц и др.). Она строилась на той посылке, что в принципе договора нет, если во-леизъявление не соответствует внутренней воле. Но так как подобная посылка не согласу-ется не только с развитым, а вообще с любым экономическим оборотом, сторонники са-мой этой теории были вынуждены сопроводить ее различными оговорками. Они указыва-ли, в частности, что лишено юридической силы лишь такое волеизъявление, которое не-намеренно искажает содержание внутренней воли, а при намеренном (умышленном) ее искажении юридическая связанность должна наступить несмотря на противоречие между волей и волеизъявлением.
Чем больше, однако, ускорялось совершение товарных операций и чем масштабнее становилось движение товаров, тем меньше почвы оставалось для теории воли как в чис-том ее виде, так и с различными оговорками. Уже к середине XIX в. она утрачивает свою былую распространенность, а затем почти вовсе сходит со сцены, уступив место новой концепции - теории волеизъявления (Коллер, Пининский и др.). Сторонники этой теории, начав с чисто психологических рассуждений о том, что недопустимо отрывать волю от волеизъявления, что они составляют две стороны одного и того же феномена и что совер-шенно немыслима внутренняя противоречивость такого единого феномена, приходили к выводу о невозможности существования волеизъявления, вовсе не опирающегося на оп-ределенную внутреннюю волю. Юридически связывающую силу должно поэтому иметь самое волеизъявление, как бы оно ни соотносилось с внутренней волей.
Но и этот вывод не мог рассчитывать на прямолинейное и безоговорочное применение. В определенных условиях, например, при существенном заблуждении, он также не исклю-чал признания договора недействительным ввиду того, что волеизъявление не находит достаточного обоснования во внутренней воле. Тем самым появились поводы для критики теории волеизъявления при многократных попытках синтезировать ее с теорией воли. В России такую попытку предпринял Гримм, выступивший вообще против размежевания волеизъявления и изъявляемой воли: действие как единый волевой акт налицо лишь при условии, что имеются сознание, воля, а также внешние, распознаваемые для других, фор-мы их выражения[133]. Подобные построения не выходили, однако, за рамки чистой тео-рии, и сами их приверженцы отнюдь не предлагали опорочивать сделку всякий раз, когда она страдает дефектами либо самой воли, либо волеизъявления. Практически решающая роль отводилась волеизъявлению, и лишь в строго ограниченных пределах допускалась возможность отказать в юридической силе договору, основанному на искаженном содер-жании внутренней воли.
Если же договор как волевой акт не подлежит оспариванию, в действие вступает правило об обязательности его исполнения. Но это правило претерпевает впоследствии деформацию двоякого рода.
Во-первых, ссылаясь на возможную неполноту договора, буржуазная цивилистика с необычайной настойчивостью, особенно усилившейся в последней четверти XIX в., тре-бовала использования различных метаюридических критериев для оценки надлежащего исполнения договорного обязательства. Прямым ответом на ее требования явились закре-пленные в германском гражданском уложении правила о доброй совести (Treu und Glauben) и обычаях оборота (Verkehssitte), которые позволяют уже не столько самим контрагентам, сколько суду по его собственному усмотрению определять, исполнен ли договор надлежащим образом.
Во-вторых, под влиянием экономических потрясений, которые в то же самое время начинает переживать буржуазная хозяйственная система, безусловная обязательность за-ключенного договора подвергается все более ограничительному доктринальному толко-ванию. Такое толкование основывается на утверждении, что всякий договор заключается с надеждой на неизменность обстоятельств, сопутствовавших его заключению, ко време-ни, когда он должен быть исполнен (clausula rebus sic stqudibus). Если же обстоятельства изменились (произошло обесценение валюты, затоваривание оборота и т. п.), любой из контрагентов вправе от договора отказаться.
Понятно, что оба эти новшества существенно поколебали пресловутую нерастор-жимость договора, долгое время считавшуюся краеугольным камнем законодательства капиталистических стран. Но «принцип нерасторжимости» с самого начала обнаруживал очевидную непоследовательность, поскольку он отнюдь не исключал возможности укло-ниться от договора ценой возмещения убытков второму его участнику. Возмещение убыт-ков в полном объеме в принципе рассматривалось как экономически и юридически равно-значное исполнению самого договора. И лишь в вопросе о том, компенсация каких убыт-ков обеспечивает полное их возмещение, обнаруживались разноречивые взгляды. Фран-цузское законодательство, по общему правилу, не распространявшемуся лишь на умыш-ленную вину, допускало возмещение только прямых, но не косвенных убытков. В отличие от этого, немецкое законодательство требовало, чтобы за счет причинителя было полно-стью восстановлено положение, в каком потерпевший находился до правонарушения, не делая скидок на различие между прямыми и косвенными убытками и даже вовсе не упо-миная о таком различии. Понятно, что к выявлению границ между прямыми и косвенны-ми убытками не обращалась и немецкая цивилистическая доктрина. В то же время этой проблеме было уделено колоссальное внимание во французской цивилистике, положив-шей начало таким концепциям, как отождествление косвенных убытков с теми, которые не мог предвидеть нарушитель, или привязывание их к действию косвенных причин, в от-личие от прямых убытков, вызываемых причинами непосредственными.
Но если по указанным обстоятельствам проблема деления убытков на прямые и косвенные замыкалась почти исключительно рамками французской юриспруденции, то более широкая проблема, обнимающая понятие причинной связи в целом, привлекала к себе разностороннее внимание, не ограничивающееся ни отдельной страной, ни какой-либо обособленной ветвью юридических знаний. Нужно при этом отметить, что теория conditio sine qua non, доминировавшая в уголовном праве, не получила распространения в гражданско-правовой сфере. Здесь почти безраздельно утвердилась адекватная теория, признающая причиной лишь такое поведение, которое не только в данной конкретной си-туации, но и во всех абстрактно мыслимых случаях способно вызывать однопорядковые последствия. Выдвинутая первоначально практикой судебных органов Германии адекват-ная теория очень скоро становится наиболее популярной, поддержанной цивилистами ед-ва ли не всех стран континентальной Европы.
И это имеет свои объяснения. Дело в том, что бесконечную цепь причинности, вы-водимую на почве теории conditio sine qua non, криминалисты ограничивали с помощью критерия вины, вменяя в ответственность только такой результат, который охватывался или мог быть охвачен предвидением преступника. Для цивилистов использование этого критерия устранялось во всех случаях, в которых гражданская ответственность не ставит-ся в зависимость от вины нарушителя. А поскольку адекватная теория применима незави-симо от вины, она и была встречена с распростертыми объятиями как обеспечивающая хотя бы какой-то выход из тупика, в котором цивилистическая доктрина и практика ока-зались вследствие распространения иных теорий причинной связи. Самая же направлен-ность цивилистических воззрений относительно характера юридически значимой причин-ности свидетельствует о том, что они складывались под непосредственным воздействием общих начал гражданской ответственности, зафиксированных в буржуазном законе.
Почти на всем протяжении XIX в. законодательство и практика буржуазных стран придерживались начала или, по более распространенному выражению, принципа вины (Schuldprinzip). Договорный контрагент объявлялся ответственным за любую вину, вклю-чая и допущенную в процессе заключения договора (culpa in contrahendo). Вместе с тем, если иное не было предусмотрено в самом договоре, случай исключал гражданскую от-ветственность. А так как, по общему правилу, на случай ответственность не распростра-нялась, цивилистическая доктрина не испытывала надобности в проведении границ между простым случаем (casus) и непреодолимой силой (vis major). Анализ условий договорной ответственности, опиравшийся на ранние буржуазные кодификации (например, на фран-цузский гражданский кодекс), проходил мимо понятия непреодолимой силы, которое если иногда и употреблялось, то без приурочения к нему иных правовых последствий, нежели вызываемые простым случаем.
К концу XIX в. в этой области начинают происходить весьма существенные изме-нения, знаменующие использование, наряду с принципом вины, также принципа причи-нения (Verursachungsprinzip). Он проникает в договорную сферу по каналам торгового за-конодательства и в деликтные обязательства через специальные законы о повышении от-ветственности за вред, причиненный эксплуатацией различных видов техники. Этот про-цесс нашел отражение и в поздних кодификациях буржуазного гражданского законода-тельства (например, в германском гражданском уложении). Но поскольку, даже выйдя за пределы вины, гражданская ответственность не распространялась на непреодолимую си-лу, возникла потребность в отграничении последней от простого случая. В результате по-являются многочисленные теории непреодолимой силы, обычно подразделяемые на две группы - субъективные и объективные.
Субъективную теорию принято связывать с именем Гольдшмидта, трактовавшего непреодолимую силу как такое явление, которое наступает несмотря на повышенную или даже максимальную заботливость, проявленную обязанным лицом. Но при подобной трактовке непреодолимая сила ничем не отличается от простого случая, ибо все то, что не было, хотя могло быть предотвращено пусть благодаря самой высокой степени заботливо-сти обязанного лица, относится к сфере виновного, а не случайного.
Объективную теорию принято связывать с именами Жоссерана и Экснера. При этом первый сводил непреодолимую силу к событиям, имеющим для деятельности обя-занного лица «внешнее происхождение», а второй указывал, кроме того, на чрезвычай-ный, экстраординарный характер таких событий. Ясно, что без этого добавления любые жизненные факты могли бы расцениваться как непреодолимая сила. Однако и вместе с таким добавлением необходимая ясность не достигается, так как если результат вызван внешним событием, то ответственность исключается не вследствие непреодолимой силы, а потому, что внешнее событие, но не обязанное лицо вызвало наступление отрицатель-ных имущественных последствий.
Впрочем, для буржуазной цивилистики камнем преткновения явилась не только непреодолимая сила, но в первую очередь направленность самой гражданской ответст-венности, доведенной до ее пределов. Каково назначение такой ответственности? В чем смысл возложения обязанности возместить вред на того, кто причинил его без всякой ви-ны со своей стороны?
Согласно мнению, наиболее отчетливо выраженному Менгером, цель такой ответ-ственности состоит в том, чтобы путем возмещения причиненного вреда восстановить си-туацию, существовавшую до правонарушения. Но с этих позиций трудно было бы объяс-нить, почему принципу причинения не придается всеобщая значимость. Ведь и в тех слу-чаях, когда ответственность без вины исключена, она тоже могла бы выполнить чисто восстановительную функцию!
Согласно иному взгляду, особенно настойчиво защищавшемуся Петражицким, ре-шающая роль принадлежит не возместительной (восстановительной), а превентивной (предупредительной) функции. Если бы, говорит он, на первом плане стояло возмещение вреда, то с общественной точки зрения эта цель достигалась посредством двойного ущер-ба, причиняемого вначале потерпевшему, а затем самому причинителю. Но и такое объяс-нение нельзя признать удовлетворительным, так как остается неясным, в чем именно за-ключается превентивная функция безвиновной ответственности, да и возможны ли вооб-ще какие-либо превентивные меры по отношению к невиновной, а следовательно, безу-пречной деятельности.
Уклониться от ответа на эти и многие другие вопросы буржуазная цивилистика не могла не только потому, что иначе ее концепции повисали бы в воздухе, но потому глав-ным образом, что наступало время, когда принцип причинения начал захватывать все бо-лее широкие жизненные сферы, постепенно вытесняя из них принцип вины. Речь шла, следовательно, об оценке не единичных норм, а целой серии законодательных правил. Их появление в широких масштабах хронологически совпадает с другими коренными изме-нениями буржуазного гражданского права, затронувшими такие казалось бы краеуголь-ные его начала, как неограниченность собственности, свобода договора и т. п. Но все эти изменения относятся уже к стадии империализма, открывшего новый этап как в истории самого капиталистического общества, так и в развитии порожденной им цивилистической доктрины.
Печатается по:
Труды Киргизского государственного университета.
Серия юридических наук. Вып. 8.
Фрунзе, 1972. С. 100 - 156.

Примечания:
[127] Gazin. Essai critique sur la notion de patrimoine dans la doctrine classique, 1910, p. 454 - 455.
[128] Gaudemet. Etude sur le transport de dette à titre particulier, 1898, p. 30.
[129] С. Голевинский. О происхождении и делении обязательств, стр. 4.
[130] См.: Шершеневич. Учебник русского гражданского права, 1, стр. 83.
[131] См.: Windscheid. Lehrbuch des Pandektenrechts, s. 101.
[132] Tuhr. Der allgemeine Teil des deutsehen bürgerliehen Rechts, s. 133.
[133] См.: Гримм. Основы учения о юридической сделке в современной немецкой доктри-не пандектного права, 1900, стр. 281 - 287.




Головна сторінка  |  Література  |  Періодичні видання  |  Побажання
Розміщення реклами |  Про бібліотеку


Счетчики


Copyright (c) 2007
Copyright (c) 2022