ЕЛЕКТРОННА БІБЛІОТЕКА ЮРИДИЧНОЇ ЛІТЕРАТУРИ
 

Реклама


Пошук по сайту
Пошук по назві
книги або статті:




Замовити роботу
Замовити роботу

Від партнерів

Новостi



Алфавитный указатель по авторам книг

> Книги по рубрикам >
Книги > И > Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного права" - Иоффе О.С., Москва, 2000

Алфавiт по авторам :
| 1 | 2 | 6 | 8 | А | Б | В | Г | Д | Е | Ж | З | И | К | Л | М | Н | О | П | Р | С | Т | У | Ф | Х | Ц | Ч | Ш | Щ | Э | Ю | Я |


Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного права" - Иоффе О.С., Москва, 2000

Цивилистическая доктрина феодализма


[51]
1. Положительное право эпохи феодализма подразделялось на две ветви - право, базировавшееся на римских источниках и носившее наименование римского права, а так-же право каноническое, регулировавшее отношения, в которых участвовала церковь. Со-ответственно этому и средневековая юриспруденция подразделяется на два тесно связан-ных, но в то же время отличающихся друг от друга направления, представленные канони-стами, с одной стороны, и светскими юристами - с другой.
Схоластический метод современных им философских систем был основным, если не единственным методом, применявшимся при разработке правовых проблем юристами обоих направлений. Но если основная задача средневековой схоластической философии заключалась в обосновании бытия и могущества бога, то основная задача средневековой канонической юриспруденции состояла в обосновании привилегированного положения церкви как «представителя бога на земле». При этом в тех случаях, когда источники рим-ского права не содержали достаточных данных для наиболее благоприятного с точки зре-ния интересов церкви разрешения указанных задач, соответствующие институты и нормы создавались заново. Однако в тех пределах, в которых римское право было непосредст-венно направлено на особую защиту интересов церкви или могло быть в результате из-вестной переработки использовано для этой цели, оно отстаивалось и утверждалось кано-нистами.
Например, правило, согласно которому приобретение церковного имущества третьими лицами по давности владения допускается лишь по истечении 40, а в некоторых случаях 100 лет, продолжало оставаться действующей нормой и в каноническом праве. В то же время канонисты в еще большей степени усиливают действие этой нормы, требуя, в отличие от римлян, добросовестности приобретателя не только в момент получения вещи во владение, но и в течение всего срока приобретательной давности, не прерванного впо-следствии наступившей недобросовестностью (mala fides superveniens). Тем самым прак-тически возможность приобретения церковного имущества по давности владения вовсе исключалась.
Таким образом, в институте приобретательной давности, как, впрочем, и во многих других институтах, канонисты сохраняют нормы римского права, когда последние ставят церковь в особо привилегированное положение, и видоизменяют их в тех случаях, когда они распространяют на церковь общие положения. Кроме того, конструкции римского права зачастую используются канонистами для разработки служивших тем же целям но-вых правоположений. Так, по образцу римских владельческих интердиктов псевдо-исидоровы декреталии предоставляют ехсерtio spoili епископам для восстановления их владения имуществом, которого они лишались при насильственном устранении от долж-ности. Благодаря этому защита фактического владения, известная римскому праву в чис-том виде, сохранялась в новых условиях для целей охраны епископальной собственности, несмотря на то, что вообще в феодальном праве стирается грань между исками посессор-ными, направленными на защиту фактического владения, и исками петиторными, направ-ленными на защиту владения титульного.
Но если канонисты привлекали лишь отдельные конструкции и нормы римского права, которые либо сами по себе, либо в качестве образца для создания новых конструк-ций и норм могли служить целям особой защиты интересов церкви, то совсем по-иному относились к нему светские юристы, рассматривавшие римское право как непререкаемый авторитет, писаный разум (ratio scripta) и преклонявшиеся перед ним как перед вечным, неизменным и всеобщим правом.
Первыми средневековыми юристами, посвятившими себя изучению и комментиро-ванию римских текстов, были глоссаторы, период деятельности которых относится к XI - XIII вв. Но уже до появления глоссаторов римское право служило предметом пристально-го внимания и интереса. Оживление торговли, возникновение и развитие феодальных го-родов с их купеческими сословиями и широкими деловыми связями, пространственные пределы которых стали еще более значительными в эпоху крестовых походов, привели к настоятельной нужде в правовой системе, пригодной не только для применения внутри мелких феодальных княжеств, но и за их границами, независимо от особенностей местно-го партикулярного законодательства. Кроме того, наряду с юридическим опосредствова-нием торговых отношений правовое обоснование должны были также получить ведущие типы общественных отношений эпохи феодализма и среди них в первую очередь отноше-ния феодальной собственности как главная форма выражения отношений между основ-ными классами феодального общества и внутри самого господствующего класса. Все эти обстоятельства и приводят к тому, что внимание средневековых юристов обращается к римскому классическому праву.
Во второй половине IX в. возникает школа в Равенне, которая превратилась в крупный центр преподавания и изучения римского права, а вслед за этим такие же школы появляются в Орлеане, Павии и других городах. Деятельность этих школ отражена в ряде литературных памятников, относящихся преимущественно к XI в. Остатки некоторых из них сохранились до нашего времени. К ним относятся, в частности, сохранившиеся фраг-менты Брахилогуса, учебника римского права, а также произведения, посвященные сис-тематизации исков (de actionum veritatae), и отрывки из сборников юридических правил (regulae juris), построенные на материалах институций Юстиниана. Отличительной осо-бенностью всех этих произведений является стремление привести материалы римских ис-точников в определенную систему, стремление, которым, как известно, не отличалось творчество самих римлян.
Но с особой силой эта систематизаторская тенденция проявляется в творчестве глоссаторов, которые группировались вокруг возникшего в XI в. Болонского университета и родоначальником которых считается Ирнерий, средневековый юрист первой половины XII в. К этому времени относится также деятельность таких видных представителей шко-лы глоссаторов, какими являются Якоб, Гуго, Гозна и Булгар - «четыре доктора», творче-ство которых, как и творчество их учителя Ирнерия, было посвящено изучению и систе-матизации источников римского права. По поводу отношения к этим последним сущест-вовали известные разногласия внутри школы глоссаторов.
Так, если Булгар и его последователи ((bulgariani) ни при каких условиях не допус-кали отступлений от римских текстов, то Гозна со своими последователями (gosiani), на-против, считал, что нормы римского права могут быть оцениваемы с точки зрения спра-ведливости (aequitas) и изменяемы в случае противоречия между ними и этим критерием. Тем самым Гозна и гозианцы открывали путь к прямому преобразованию норм римского права в угодном им и представляемому ими классу направлении. В качестве примера та-кого преобразования можно указать на то, что если римляне во всех случаях исключали возможность виндикации вещи, приобретенной от казны, то Гозна, напротив, полагал, что виндикация исключается только в тех случаях, когда казна добросовестно отчуждала чу-жую вещь как свою собственную. Предлагая это нововведение, Гозна оперировал катего-рией справедливости. Достаточно, однако, сопоставить положение казны в Риме в эпоху империи с ее положением в децентрализованных феодальных государствах XII в., чтобы ясно представить себе причины этого нововведения, осуществленного в интересах разроз-ненных феодальных собственников в целях более широкой защиты их имущества от вме-шательства со стороны королевской власти и представляемой ею казны.
Но и буквальное следование римским текстам, характерное для школы глоссаторов в целом, как мы увидим, не препятствовало тому, чтобы в их интерпретации римские по-нятия и термины приобрели новое содержание и новый классовый смысл.
Поставив перед собою задачу восстановить римские тексты в том виде, в каком они существовали до издания Уложения Юстиниана, с освобождением их от наслоений более поздних кодификаций и компиляций, глоссаторы прибегали к экзегетическому методу - методу филологического исследования текстов в целях выявления их подлинного перво-начального содержания. Критическая экзегеза, направленная на установление подлинных текстов источников, сочетается у них с законной экзегезой (exegesa legalis), направленной на уяснение смысла текстов, их истолкование и расположение по определенной системе. В результате применения метода критической экзегезы глоссаторам удалось восстановить первоначальный текст пандект, институций и новелл Уложения Юстиниана (так называе-мый Болонский текст - Littera Bononiensis), устранив множество искажений и восстановив авторство римских юристов на различные фрагменты, инкорпорированные в Уложении Юстиниана. В результате применения метода законной экзегезы, при помощи которого наряду с уяснением смысла текстов производилось их истолкование, последние были снабжены многочисленными комментариями - глоссами (glossa), от которых и происходит имя «глоссаторы», присвоенное первому основному направлению средневековой юрис-пруденции.
Юридический материал, содержащийся и глоссах, имеет большое познавательное значение, поскольку в них сосредоточено стремление средневековых юристов придать феодально-крепостническое выражение рабовладельческой системе римского частного права. Но этот материал имел вместе с тем большое практическое значение в истории пра-ва, поскольку рецепция римского права была произведена не в полном объеме его текстов, а лишь в той их части, в какой они подверглись глоссированию. Для суда не могли иметь обязательной силы римские источники, не снабженные глоссами (quidquid non agnoscit glossa, non agnoscit curia).
Благодаря глоссам римские тексты становятся более понятными современникам, а в тех случаях, когда их отдельные места представляли особые трудности для понимания и усвоения, глоссаторы снабжали их объяснительными примерами, помещавшимися в спе-циально написанных для этой цели произведениях - casus. Если при рассмотрении того или иного казуса выяснялось, что наряду с анализируемым текстом к нему имеют отно-шение некоторые фрагменты других текстов (параллельные места), глоссаторы объединя-ли эти фрагменты в единое целое. Тем самым римские тексты приводились и определен-ную систему, соответственно кругу казусов, к которым они могли иметь применение. Встречая в текстах противоречивые положения, средневековые юристы приводили их в согласование не исключением одного из противоречивых мест, а отведением для каждого из них самостоятельной области применения. Наконец, систематическому изложению и описанию римского права были посвящены специальные произведения, носящие наиме-нование summa, при написании которых автор был связан только последовательностью титулов Уложения Юстиниана, но мог в то же время в пределах каждого титула распола-гать материал по плану, составленному им самостоятельно. Первым наиболее известным автором суммы был Плацентин. Особенно детальной разработкой институтов римского права отличается summa, написанная Ацо.
По мере расширения литературного творчества глоссаторов и увеличения объема глоссированных текстов весьма ощутительной оказывается потребность подвести некото-рые итоги добытым выводам и свести их в единое целое. Появляются специальные произ-ведения (apparatus), в которых собираются и приводятся в общую связь глоссы, посвя-щенные одному или нескольким титулам римских источников. Венцом этой компилятор-ской деятельности явилась изданная в XIII в. глосса Аккурсия (glossa ordinaria, magistralis), представляющая собой сборник глосс или сводную глоссу на законодательст-во Юстиниана в целом. После опубликования глоссы Аккурсия все ранее изданные от-дельными глоссаторами работы фактически выходят из употребления, и дальнейшая раз-работка римского права производится не на основе его текстов, а на основе текста глоссы Аккурсия.
Таким образом, начиная с конца XIII в. предметом изучения юристов перестают быть римские источники в их подлинном виде. Им становятся материалы, оставленные глоссаторами. Поэтому и юристов, пришедших на смену глоссаторам, именуют коммента-торами или постглоссаторами (postglossatores), вся деятельность которых сводится к ком-ментированию уже составленных их предшественниками глосс к римским текстам (glos-sarum glossas scribunt).
Родоначальниками нового направления средневековой юриспруденции были Якоб де Ра-вани (Jacobus de Ravanis) и Раймонд Луллий (Raimondus Lullius), период деятельности ко-торых относится к концу XIII - началу XIV в. Последний достаточно красноречиво выра-зил идеологическую направленность творчества комментаторов, когда, касаясь причин, побудивших его заняться юриспруденцией, сказал: «Много есть причин, почему избрана мною настоящая наука; но главная между ними та, чтобы через нее более любили бога и, более служили ему»[52]. Однако теологическая форма, в которой выражается мировоззре-ние феодальной эпохи вообще, в том числе и юридическое мировоззрение, не только не препятствовала, а, напротив, была одним из могучих средств, служивших утверждению феодальных устоев, среди которых феодальное право занимает одно из центральных мест.
Уже глоссаторы сделали значительный шаг по пути приспособления римского ча-стного права к феодально-крепостническим условиям. По этому же пути развивается и творчество постглоссаторов, для которых материалы, накопленные их предшественника-ми, явились исходным пунктом их собственной деятельности.
Наряду с Равани и Луллием наиболее видными комментаторами были Чино (первая половина XIV в.) и в особенности Бартол (1314 - 1357) и Балд (1327 - 1400). Сочинения Бартола содержат комментарии ко всем глоссированным частям Уложения Юстиниана, а в его наиболее интересном произведении мы находим около четырехсот заключений по различного рода частноправовым вопросам, многие из которых были подвергнуты Барто-лом монографическому исследованию. Такой же характер носит и творчество Бáлда, ко-торый также наряду с комментированием глосс в своем посвящает специальное сочинение практической разработке отдельных юридических вопросов. Уступая Бартолу по смелости выступлений и являясь приверженцем духовной власти, Балд в то же время и в светских судах пользовался таким же авторитетом, как и его учитель Бартол.
Прилагая все усилия к тому, чтобы превратить римское право в закон, имеющий полное и исключительное действие, постглоссаторы не только преобразуют его нормы примени-тельно к условиям своего времени, но и увязывают последние с нормами канонического и обычного права, а также с нормами местного законодательства. При этом, как и Гозна, но в гораздо более широком применении основным критерием оценки и критики римского права постглоссаторы считали понятие справедливости, дополненное естественноправо-выми категориями. Например, Луллий основную функцию юриста сводил к тому, что «юрист обязан исследовать, справедлив или ложен закон писаный. Если он найдет его справедливым, он должен вывести из него верные заключения»[53]. Что же касается права естественного, то Балд считал, что оно обладает большей силой, чем власть императора (potius est jus naturale quam principatus), а Луллий требовал, чтобы положительное право было сведено к праву естественному и согласовано с ним (jus positivum ad jus naturale reducatur et cum ipso concordet). Однако самое понятие справедливого и естественного ста-вится постглоссаторами в непосредственную зависимость от того смысла, который им придавала средневековая религия. Поэтому Луллий, например, полагал, что для выявле-ния справедливости законов необходимо разделить их на законы светские и духовные, за-тем согласовать друг с другом и установить, могут ли они образовать единый и общий за-кон. Лишь в последнем случае, по мнению Луллия, закон может быть признан справедли-вым.
Основным методом юридического анализа у постглоссаторов так же, как и у их предшест-венников, продолжает оставаться метод схоластической логики с такими ее приемами, как divisiones и subdivisiones, dis-tinctiones и subdistinctiones, amplitationes и limitationes, при помощи которых они пытаются привести в новую систему ранее накопленный материал. При этом в основу разработанной ими системы были положены так называемые основные места (locus), заключенные в различных фрагментах дигест, а вокруг этих основных мест группировались остальные тексты, имеющие к ним отношение. Основные места служили также предпосылкой для разработки общих, универсальных понятий, приобретавших для постглоссаторов абсолютное значение непреложных естественноправовых принципов, под которые дедуктивно подводились более частные случаи и на основе которых делались выводы более частного характера[54].
При рассмотрении практических юридических вопросов постглоссаторы зачастую высказывали противоречивые суждения, а это впоследствии приводит к образованию ана-логичного римскому института commu-nis opinio doctorum, сообразно которому обяза-тельную силу приобретают совпадающие суждения наиболее авторитетных авторов. Пользуясь этой формой правотворчества, постглоссаторы разрабатывают ряд новых пра-воположений, существенно отличающихся от соответствующих правил, зафиксированных в источниках. Так, в частности, совпадающими суждениями наиболее авторитетных авто-ров было устранено различие между стипуляцией и консенсуальными контрактами и тем самым сделан значительный шаг по пути преодоления формализма старого римского пра-ва.
Представляя собой дальнейший этап в развитии средневекового права и средневе-ковой юриспруденции, деятельность постглоссаторов, опиравшаяся уже не на римские тексты, а на глоссы, которыми последние были снабжены, привела к значительному уда-лению правового материала от содержания римских источников. Во многих отношениях это обстоятельство приводило к тому, что действующая правовая система, будучи вполне приспособленной к экономическим условиям феодального общества, оказалась в гораздо меньшей степени, чем римское частное право, пригодной для целей регулирования возни-кавших и развивавшихся капиталистических отношений. Между тем уже в конце XIV и особенно в XV - XVI вв. развитие капиталистических отношений в недрах феодального общества становится настолько интенсивным, что оно с неизбежностью должно было вы-звать дальнейшее развитие частноправовых норм, форма выражения которых и творчестве глоссаторов и постглоссаторов не могла уже быть признана удовлетворительной. В этих условиях римское право в его первоначальном виде зачастую представлялось более пред-почтительным, чем наслоения, которым оно подверглось в результате творчества средне-вековых юристов. Если идеология эпохи Ренессанса вообще характеризуется значитель-ным увлечением памятниками классической древности, то это тем более понятно для идеологии юристов, усматривавших в классическом римском нраве вполне пригодную правовую систему для опосредствования новых экономических отношений. Именно по-этому юристы XV - XVI вв. с такой силой выступают против глоссаторов и постглоссато-ров за восстановление первоначальных римских текстов, за освобождение их от всех по-следующих наслоений.
Француз Буддей (1467 - 1540), итальянец Альциат (1492 - 1550) и немец Цазий (1461 - 1535) почти в одно и то же время приступают к филологической критике текста пандект и других источников римского права в целях восстановления их первоначального содержания и, как они говорили, устранения разрыва между древним, римским и совре-менным, новым правом, явившегося результатом деятельности предшествующих направ-лений средневековой юриспруденции. К ним примыкают такие сторонники нового на-правления, как Готоман, Балдуин, Дуарен, Куяций, Донелл и другие юристы XV - XVI вв., которых обычно именуют юристами-гуманистами, а школу, ими образованную, - фран-цузской школой ввиду особенно широкого распространения этого течения во французской юриспруденции.
Внутри этой школы существовали известные оттенки и направления. Так, если Коннан (1508 - 1551) и Дуарен (1509 - 1559) работали преимущественно над систематиза-цией источников римского права, то Балдуин основное внимание уделял выявлению под-линного текста последних, считая наиболее надежным средством разрешения этой задачи установление связи между наукой юридической и наукой исторической. С другой сторо-ны, Готоман, который в своем «Антитрибониане» подвергает критике Уложение Юсти-ниана с той же целью освобождения текстов римских юристов от более поздних наслое-ний, считает вместе с тем, что римское право есть продукт жизни римского общества и что оно не может поэтому во всех своих частях соответствовать условиям жизни общества современного. Таким образом, наряду с безоговорочным преклонением перед римскими текстами мы встречаемся также с критическим отношением к ним со стороны некоторых гуманистов, доходивших иногда, как это сделал, в частности, Готоман, до требования о создании нового Уложения, в которое были бы включены не только сохранившие свое значение элементы римского права, но и новые положительные выводы его критиков, а также новые правоположения, зафиксированные в действующем местном законодательст-ве.
Несколько менее решительную, чем Готоман, но все же достаточно критическую позицию по отношению к римскому праву занимал один из наиболее видных представи-телей французской школы - Донелл (1527 - 1591). Он считал, что римские законы могут получить различное применение в различных исторических условиях, и поэтому, по мне-нию Донелла, задача юриспруденции состоит не только в экзегетическом исследовании римских текстов, но прежде всего в извлечении из них общих принципов, под которые можно было бы подвести отдельные конкретные исторические частности. Эти общие принципы, по замыслу Донелла, должны были сыграть решающую роль в деле системати-зации римских источников, поскольку они способствуют отделению разнородных и со-единению однородных фактов, а также изучению целого как средства более полного по-знания частного. Усматривая основной порок экзегезы в увлечении частностями, Донелл предлагает для воссоздания римского права как единого целого привести его в определен-ную систему, основанную не на трехчленном делении Институций Гая, которое, по его мнению, противоречит действительности, а на полном соответствии «природе и связи ве-щей». При этом каждый факт, заимствованный из римского права и включенный в эту систему, как полагал Донелл, не должен рассматриваться в качестве непреложного авто-ритета, а подлежит оценке с точки зрения целей положительного права и гармонии между его отдельными частями.
В противоположность Донеллу, его современник Куяций (1522 - 1590), посвятив-ший всю свою деятельность изучению римских текстов, в особенности сочинений Уль-пиана, Павла и Папиниана, рассматривал римское право как непреложный авторитет, сле-дуя его положениям не только в анализе отдельных правовых институтов, но и в общих высказываниях, касавшихся понятия права и справедливости, науки права и ее составных частей и т. д. Однако римское право не составляло исключительного предмета изучения французских гуманистов. Многие из них, в особенности Карон и Пакье, большое внима-ние уделяли каноническому и французскому обычному праву. Впоследствии происходит известное разделение французских юристов на сторонников местного обычного (Дюму-лен) и писаного римского (Потье) права. Как известно, оба эти течения оказали значи-тельное влияние на составителей французского гражданского кодекса 1804 года.
Вслед за Францией, в конце XVI и в начале XVII в. новое направление приобретает весьма широкое распространение в голландской юриспруденции, в которой намечаются те же основные течения, что и в среде французских гуманистов. Так, если Винний (1588 - 1567) в основном следует идеям Донелла, стремясь лишь к усовершенствованию его кри-тического метода, то такие более поздние голландские гуманисты, как Нодт, Скюльтинг и Бенкерсгук, были сторонниками Куяция, применяя преимущественно метод экзегетиче-ский.
В немецкой юриспруденции известное оживление намечается лишь в XVII в., когда римское право было официально признано действующим правом Германии. Основное внимание немецкой юриспруденции уделялось систематизации источников римского пра-ва с включением в эту систему элементов канонического и местного германского права. В противоположность системе Институций Гая с ее подразделением правовых норм на три раздела - вещи, лица, иски - немецкие юристы разрабатывают так называемую пандект-ную систему, в которой выделяются четыре раздела - вещное право, обязательственное, семенное и наследственное право, следующие за Общей частью, где сосредоточены нор-мы, имеющие отношение к каждому из этих разделов. Общая часть впервые появляется в сочинении Неттельбладта и превращается затем в необходимый элемент как любого не-мецкого курса пандект, так и самой пандектной системы. На необходимости обобщений правового материала настаивает также Гейнекций, который, критикуя своих предшест-венников за увлечение частностями, считал вместе с тем, что правовые обобщения лишь тогда станут достоянием юридической науки, когда метод доказывания при помощи акси-ом и теорем, т. е. математический метод, столь характерный для рационалистической фи-лософии, приобретет решающее и основное значение в юриспруденции.
Идеалистические и рационалистские веяния философии Вольфа и Лейбница про-никают, таким образом, в немецкую юриспруденцию. Но вместе с тем уже в этот период в ней намечаются тенденции к образованию нового, одного из наиболее реакционных на-правлений буржуазной юридической теории - исторической школы права, провозвестни-ком которой был Гофакер, рассматривавший в своих римское право как самобытный про-дукт народного творчества, явившийся результатом исторического развития последнего.
Придя на смену школе естественного права, историческая школа явилась первой и, пожалуй, наиболее сильной для своего времени формой реакции немецкой юриспруден-ции на французскую революцию и учения ее идеологов в области философии права. В то же время концепции этой школы могут и должны рассматриваться не как чисто немецкое явление, но и в качестве логически и исторически необходимого этапа по пути реакцион-ного преобразования буржуазной юриспруденции в целом, после того как экономическое господство буржуазии было утверждено и закреплено установлением ее политического господства.
2. Переходя от общей характеристики цивилистической доктрины феодализма к рассмотрению ее конкретного содержания, необходимо сразу же отметить, что централь-ное место в этой доктрине занимала разработка трех цивилистических проблем - право-субъектности, права собственности и договора. Однако специфика феодальных отноше-ний предопределила не только своеобразие решения перечисленных проблем, но и раз-личную степень интенсивности изучения каждой из них. При этом нужно учитывать, что проблема правосубъектности в своем разрешении в условиях феодализма как экономиче-ски, так и юридически предопределялась соответствующим решением проблемы феодаль-ной собственности на землю, поскольку на ней базировались феодальные социальные свя-зи, выступавшие либо как отношения власти и подчинения внутри господствующего клас-са, либо как отношения власти и порабощения между господствующим и угнетенным классом. Правовое положение каждого отдельного члена господствующего класса непо-средственно вытекало из его отношения к земле в качестве ее верховного или подчинен-ного собственника, а в соответствии с этим и его место в феодальной иерархической сис-теме выступало как место сеньора или вассала, сеньора верховного или сеньора, который сам является вассалом, вассала, замыкающего иерархическую лестницу, или вассала, ко-торый сам является сеньором. Отношение к земле определяло одновременно и частнопра-вовое, и публичноправовое положение каждого отдельного феодала и помещика, его от-ношение как к другим представителям господствующего класса, так и к подвластным ему крепостным крестьянам.
Что же касается крестьян, то и в юридическом, и в экономическом отношении они не представляли собой однородной массы. В различные исторические периоды, а в различ-ных странах даже на одном и том же историческом этапе крепостная зависимость дости-гала иногда такой силы, что стиралась всякая грань между крепостным и рабом, как и, с другой стороны, незначительная прослойка крестьян почти всегда сохраняла положение свободных собственников[55]. Вполне естественно поэтому, что феодальная юриспруден-ция в отличие от римских юристов, рассматривавших правовое положение рабов вообще, не могла стремиться к разработке общей формулы, в равной мере применимой ко всем этим различным крестьянским прослойкам. В отношении тех крепостных, положение ко-торых ничем по существу не отличалось от положения рабов, вполне пригодными оказы-вались нормы римского права, низводившие рабов до уровня вещей. Столь же приемле-мыми для определения правового положения свободных крестьян-собственников могли быть признаны общие нормы римского права, касающиеся взаимных отношений между свободными участниками частного оборота. И только для определения правового положе-ния наиболее значительной массы крепостных крестьян, право неполной собственности в отношении которых принадлежало феодалам и помещикам, необходимо было выработать новые правовые нормы.
Но разработка последних предполагала не столько определение правового статуса самих крепостных, сколько закрепление юридических отношений, связанных с феодальной зе-мельной собственностью. Как указывал А. В. Венедиктов, «три основных признака явля-ются определяющими для отграничения того круга непосредственных производителей, которые могут быть подведены под понятие крепостного крестьянина в широком смысле: 1) наделение крестьянина средствами производства вообще и землею в частности, 2) его прикрепление к земле, 3) личная зависимость крестьянина от помещика, прямая власть последнего над его личностью»[56]. Но все эти признаки прямо или косвенно связаны с феодальной собственностью на землю: два первых признака непосредственно охватыва-ются отношениями феодальной земельной собственности и прямо включаются в них, а последний, третий признак вытекает из этих отношений, поскольку на них основывается власть феодала над личностью крепостного, наделенного землей и закрепленного за нею.
Неудивительно поэтому, что средневековые юристы, затратившие столько труда для теоретического объяснения феодальной земельной собственности, почти не уделяли внимания правовому положению крепостных. В той незначительной мере, в какой они могли выступать в обороте в эпоху отработочной или продуктовой ренты или даже при более широком их участии в обороте в эпоху денежной ренты, крепостные не представля-ли ничего специфического для юриста, поскольку они являлись для него в этой связи та-кою же абстрактной фигурой собственника отчуждавшихся ими продуктов, как и любые другие собственники. В качестве объектов неполной собственности феодалов и помещи-ков они не могли быть предметом специального изучения ввиду производного характера этих отношений от феодальной земельной собственности. Последняя, следовательно, яв-лялась в некотором смысле универсальной проблемой феодальной юриспруденции, вклю-чавшей в себя также и проблему правосубъектности.
Иначе обстояло дело со второй группой субъектов прав - со средневековыми кор-порациями, правосубъектность которых вызывала немало споров и разногласий у юристов этого времени. Притязавшие на значение самостоятельной юридической личности, сред-невековые торговые корпорации, как правило, ни в какой связи с земельной собственно-стью не находились. Поэтому вопрос об их правосубъектности представлял собою само-стоятельную проблему, разрешение которой, не вытекавшее непосредственно из того или иного решения вопроса о юридической природе феодальной земельной собственности, оказывалось тем более затруднительным для средневековой юриспруденции, что она должна была здесь идти по пути, не проторенному римскими юристами, в творчестве ко-торых идея юридического лица не получила и исторически не могла получить сколько-нибудь значительного развития.
Первой исторической попыткой теоретического обобщения понятия юридического лица явилась выдвинутая в средине века теория фикции, которая в течение многих столе-тий не сходила со страниц юридической литературы и, получив особенно широкое рас-пространение в XIX в., является и в настоящее время одной из ходовых концепций совре-менной буржуазной цивилистики. Конкретной исторической моделью для конструирова-ния этой теории послужила средневековая корпорация.
Юридическое понятие корпорации впервые возникает в учениях глоссаторов, кото-рые исходя из выдвинутого римскими юристами положения о том, что все принадлежащее корпорации не принадлежит ее отдельным членам (quod universitatis est, non est singulorum), пришли к выводу о необходимости исключения из понятия корпорации вся-кого представления об индивидах, поскольку корпорация сама по себе есть нечто целое, самостоятельное и индивидуальное. К тем же выводам, но уже под влиянием римскопра-вовых представлений об учреждениях, приходят и канонисты, признавшие самостоятель-ность и индивидуальность корпорации на том основании, что соответственно учениям римских юристов учреждение есть некое целевое предназначение, не стоящее ни в какой зависимости от отдельных личностей, а следовательно, и корпорация согласно выводам канонистов должна обладать теми же особенностями и свойствами.
Таким образом, и в представлении глоссаторов, и в представлении канонистов кор-порации выступали в качестве самостоятельных лиц, в качестве самостоятельных субъек-тов права. Но признание самостоятельной личности за корпорацией озадачивало прежде всего средневековую религию, которая должна была определить свое отношение к этим вновь возникшим лицам, выявить возможность подчинения их церкви, а также возмож-ность их отлучения от церкви в случае неповиновения. Отвечая на последний вопрос в своей речи на Лионском соборе в 1245 году, папа Иннокентий IV заявил, что всякое отлу-чение распространяется на душу и совесть и что поэтому не могут быть отлучаемы от церкви корпорации, у которых нет ни души, ни совести, ни воли, ни сознания и которые являются лишь отвлеченными понятиями (nomen intellectuale), правовыми наименования-ми (nominа sunt juris), фиктивными лицами (persona ficta). В такой чисто теологической оболочке и по такому чисто религиозному поводу была впервые сформулирована фикци-онная концепция, имевшая, однако, несмотря на ее кажущийся отвлеченный характер, большое практическое значение для своего времени. Это значение, конечно, не исчерпы-вается вопросом об отлучении, но и связано прежде всего с тем, что фикционная концеп-ция ставит серьезные преграды на пути свободного образования корпораций, поскольку в качестве нереальных лиц, в качестве фикций, которые persona vice fungitur, они ставятся в прямую зависимость от государственной власти, могущей признать за ними правосубъ-ектность или отказать в этом признании.
Теория фикции получает поддержку со стороны не только средневековых юристов, но и средневековых философов-номиналистов, которые, отрицая реальность универсалий вообще, считали, что фикцией, ноуменом являются также и корпорации. Правда, сторон-ники противоположного средневекового философского направления, философы-реалисты, отрицавшие действительность единичного и признававшие реальным только общее, уни-версальное, пытались доказать, что такою же реальностью обладает юридическая лич-ность корпорации. Однако, несмотря на прева-лирующее значение реалистов как наиболее последовательных идеалистов, они не могли, отстаивая эти взгляды на юридическую лич-ность корпорации, рассчитывать на поддержку со стороны юристов, поскольку фикцион-ная теория в гораздо большей степени соответствовала интересам феодального государст-ва, чем ее антипод.
Теория фикции окончательно утверждается в феодальной юриспруденции, и в эпоху по-стглоссаторов термин persona ficta в применении к учреждениям и корпорациям употреб-ляется уже как нечто само собою разумеющееся. Но постглоссаторы идут дальше своих предшественников, пытаясь воспользоваться понятием фикции для решения некоторых практических юридических вопросов, среди которых особенно важное значение имеет во-прос о правах членов корпорации на принадлежащее ей имущество. Трудности, встретив-шиеся на пути разрешения этого вопроса, заключались в том, что если субъектом права является сама корпорация, то она и должна быть признана собственником соответствую-щего имущества; но остановиться только на этом тезисе - значило бы лишить всяких прав лиц, входящих в состав корпорации в качестве ее членов. Пользуясь понятием фикции, Бартол предложил решение, которое удовлетворяло как признанию правосубъектности за самой корпорацией, так и защите интересов ее отдельных членов. В корпорации, по мне-нию Бартола, имеются две группы субъектов прав - сама корпорация как субъект фиктив-ный и ее отдельные члены как субъекты реальные, поэтому и правомочия в отношении находящегося у нее имущества принадлежат обеим группам субъектов: корпорация вы-ступает в качестве верховного собственника этого имущества, а его подчиненными собст-венниками являются члены корпорации[57]. Таким образом, Бартол по существу форму-лирует в применении к имуществу корпораций теорию разделенной собственности, яв-лявшуюся господствующей в средневековой юриспруденции не столько потому, что тем самым обосновывались правомочия членов корпорации и самой корпорации на принад-лежащее им имущество, сколько потому, что эта теория наиболее удачно с точки зрения господствующего класса отстаивала и укрепляла позиции последнего в решающей облас-ти феодальных общественных отношений, связанных с феодальной земельной собствен-ностью.
Особые трудности, которые представляла для средневековых юристов проблема феодальной земельной собственности, заключались в следующем. Реальные обществен-ные отношения складывались так, что правомочия в отношении одного и того же земель-ного массива принадлежали по крайней мере двум, а в подавляющем большинстве случа-ев - целой серии представителей господствующего класса, из числа которых лицо, стояв-шее на самой низкой ступени феодальной иерархической лестницы, являлось фактиче-ским обладателем земли, а следовательно, и крестьян, прикрепленных к ней. Но в то же время, получив землю от своего сеньора, он не только был обязан перед ним личными по-винностями, но и ограничивался в праве распоряжения землей, точно так же, как и его сеньор не имел этого права в полном объеме. На этой взаимной зависимости различных представителей господствующего класса в области земельных отношений базировалась их взаимная военная и политическая зависимость, а права на землю, которыми обладал каж-дый из них, определяли собою объем, характер и содержание их военной и политической власти - власти в отношении подчиненных им вассалов, власти в отношении порабощен-ных ими крепостных. Именно поэтому средневековые юристы должны были теоретически обосновать не только право феодальной земельной собственности вообще, но и правомо-чия отдельных феодалов и помещиков в отношении одного и того же земельного массива, причем речь могла идти не о распределении между ними отдельных элементов собствен-ности, а о признании права земельной собственности за каждым из них, ибо только при таком условии теоретически и фактически можно было признать за каждым из них соот-ветствующую сферу власти и в области военной, и в области политической. Однако удов-летворительному разрешению этого вопроса препятствовали юридические понятия и кон-струкции римского права, поскольку признание права собственности на один и тот же зе-мельный массив за несколькими лицами вступало в коллизию с выдвинутым ими принци-пом единства и нераздельности собственности. Пренебрегать этим принципом не могли такие ярые поклонники римского права, какими были средневековые юристы. Поэтому свою концепцию права собственности они создают путем соответствующего преобразова-ния и видоизменения категорий римского права.
Преобразованию подвергается прежде всего установленное римскими юристами соотношение между правом и иском. В противоположность источникам римского права, которые не считали исковую защиту обязательным атрибутом всякого правомочия, глос-саторы устанавливают неразрывную связь между ними, полагая, что существование права всегда предполагает его исковую защиту, как и с другой стороны - предоставление иска возможно лишь в том случае, если он направляется на осуществление какого-либо права. Иск с точки зрения глоссаторов всегда является внешней формой выражения определен-ного права, в целях защиты которого он предоставляется, причем тождественные или сходные иски могут явиться средством защиты только тождественных или сходных прав, лежащих в основании этих исков.
Анализируя в соответствии с таким взглядом на соотношение права и иска установленное в римской юриспруденции деление исков на ac-tiones in rem и actiones in personam, глосса-торы пытаются отыскать права, лежащие в основании последних и составляющие, по вы-ражению Аккурсия, mater actiones. И они приходят к выводу, что подобно тому, как иски могут быть вещными или обязательственными (actiones in rem, actiones in persоnam), так и соответствующие им права являются правами вещными или обязательственными (jura in rem, jura in persоnam). Переходя, далее, к отдельным видам вещных исков, глоссаторы констатируют полное сходство между виндикационными исками цивильного и преторско-го права (rei vindicatio и rei vindicatio utilis), из которых первые предоставлялись для защи-ты права собственности, а вторые - для защиты прав эмфитевты, суперфициария и других преторских вещных прав. Оба вида исков влекли за собой тождественные последствия, а этого было вполне достаточно для того, чтобы глоссаторы могли констатировать, что в основании этих исков лежат тождественные или по крайней мере сходные права, а именно - право собственности, выступающее как верховная собственность (Obereigentum, dominium directum), когда оно защищается цивильным виндикационным иском, или как собственность подчиненная (Untereigentum, dominium utile), когда оно защищается пре-торским виндикационным иском. Тем самым и была создана теория разделенной собст-венности[58], получившая самое широкое применение прежде всего для обоснования от-ношений, связанных с феодальной земельной собственностью, которая представлялась средневековым юристам поделенной между непосредственными обладателями земли и теми, от кого последние землю получили и в зависимости от которых они находились.
Разделив право собственности на землю между сеньором и вассалом, глоссаторы уже без особых трудностей могли обосновать как их права в отношении прикрепленных к земле крестьян, так и сферу военной и публичной власти, признанной за каждым из них. Поддержанное и развитое постглоссаторами применительно к еще более дробным отно-шениям земельной собственности, это учение безраздельно господствовало в феодальной юриспруденции, сохранив свое значение вплоть до XVIII - XIX вв., когда с утверждением экономического и политического господства буржуазии были устранены исторические предпосылки феодальной иерархической системы, а одновременно с гибелью самой этой системы утрачивает всякий смысл и обосновавшая ее средневековая юридическая кон-цепция.
Вслед за подразделением всех видов прав на две основные группы - права вещные и обязательственные, глоссаторы ограничивали также двумя разновидностями различные основания, из которых эти права возникают. Но если классификация прав имела решаю-щее значение для конструирования учения о разделенной собственности, то классифика-ция оснований возникновения этих прав сыграла особо важную роль в утверждении ново-го взгляда на обязательственные отношения.
Основания возникновения различных видов прав глоссаторы подразделяли на causa remotа, под которыми они понимали способы приобретения прав, и causa proxima, кото-рые они рассматривали как юридические основания этого приобретения. В соответствии с этим такие способы установления обязательственных отношений, как деликты или кон-тракты, относились ими к разряду causa remota, а сами обязательства объявлялись causa proxima возникших на их основе личных (персональных) прав. Анализируя, далее, раз-личные виды способов приобретения обязательственных прав (causa remota), глоссаторы, а вслед за ними и постглоссаторы особое внимание уделяли договорам, оценка юридиче-ского значения которых в их учениях существенно отличалась от тех взглядов на догово-ры, которых придерживались римские юристы. В противоположность последним они полностью устраняют всякое различие между простым, неформальным соглашением и соглашением, облеченным в определенную форму, признав, что те и другие в равной мере и с одинаковой юридической силой могут порождать отношения обязательственного ха-рактера.
К тем же выводам, хотя и по несколько иным соображениям, приходили и канони-сты, которые заботились при этом не столько об упрощении юридических форм опосред-ствования экономических отношений, сколько о максимально облегченных и наиболее эффективных средствах обеспечения имущественных интересов церкви, идеологами ко-торой они являлись. Они, например, считали, что даже при несоблюдении особой формы, необходимой для установления обязательств, последние должны были иметь полную юридическую силу при подкреплении их клятвенным обещанием. Такая концепция не-формальных контрактов, разумеется, могла иметь значение прежде всего для случаев пе-редачи имущества по простому соглашению в пользу церкви, поскольку, как правило, именно соглашения этого рода сопровождались клятвенными обещаниями. Но впоследст-вии и канонисты начинают придавать своим взглядам на договоры более широкое и общее значение, признав, что всякое слово обязывает независимо от того, являлось ли оно прися-гой или простым обещанием, и всякое нарушение данного слова должно рассматриваться как действие греховное. В этой своеобразной мистической форме постепенно утверждает-ся новое воззрение на договор, признающее его простым соглашением, а потому далеко выходящее по своему значению за пределы феодальной юридической теории и практики и сохранившее свою силу в новых исторических условиях и в новых юридических доктри-нах - в юриспруденции эпохи капитализма.
Таким образом, разрабатывая основные цивилистические проблемы, средневеко-вые юристы не только создавали правовые конструкции, специфические для своего вре-мени и соответствующие классовой структуре феодально-крепостнической формации, но и совершили вслед за римскими юристами дальнейший шаг по пути образования юриди-ческих норм и форм, абстрактно приспособленных к опосредствованию отношений всяко-го частного оборота, основанного на частной собственности и эксплуатации. В истории развития гражданского (частного) права эксплуататорских формаций средневековая юриспуденция не имела и в условиях преобладания натурального хозяйства не могла при-обрести того значения, которое характеризует творчество римских юристов. Но в то же время было бы ошибочно думать, что она ограничивалась слепым подражанием римским юристам и беспрекословным следованием текстам римских источников. Более разверну-тое, хотя и классово ограниченное представление о понятии юридического лица; своеоб-разное, наиболее приспособленное к классовым особенностям эпохи феодализма разре-шение проблемы собственности вообще, феодальной земельной собственности в особен-ности; гораздо более широкий, чем у римлян, взгляд на договорные обязательства и усло-вия их действительности - все эти и многие другие факты с достаточной очевидностью свидетельствуют о том, что цивилистическая доктрина эксплуататорских формаций под-нимается в лице феодальной цивилистки на новую ступень своего исторического разви-тия, окончательное завершение которого связано уже со следующим историческим этапом - этапом юриспруденции буржуазного общества.
Печатается по: Сборник ученых трудов /
Свердловский юрид. ин-т. Вып. 13.
Теоретические проблемы гражданского права /
Науч. ред. С. С. Алексеев, О. А. Красавчиков.
Свердловск, 1970. С. 124 - 144.

Примечания:
[51] В 1962 году был опубликован первый очерк «Из истории цивилистической мысли», посвященный юриспруденции Древнего Рима и составленный на основе специального курса лекций по этой тематике, который в начале 50-х годов мне довелось читать на юри-дическом факультете Ленинградского университета. Предлагаемый ныне очерк, в котором характеризуется цивилистическая доктрина феодализма, следует рассматривать как про-должение публикаций, обнимаемых указанной общей тематикой.
[52] А. Стоянов. Методы разработки положительного права. Харьков, 1862. стр. 10.
[53] А. Стоянов. Указ. соч., стр. 11
[54] И. А. Покровскии. История римского права. Пг., 1918, стр. 196 - 199; его же. Естест-венноправовые течения в истории гражданского права. СПб., 1909, стр. 13 - 22, а также Sohm Institutiones, 1911, стр. 196 - 199.
[55] А. В. Венедиктов. Государственная социалистическая собственность. М. - Л., Изд-во АН СССР, 1949, стр. 97 - 98.
[56] Там же, стр. 190.
[57] См.: Н. Л. Дювернуа. Чтения по гражданскому праву. Вып. 2, СПб., 1908, 1, стр. 437; С. Н. Братусь. Юридическое лицо в советском гражданском праве. М., 1947, стр. 73 - 74
[58] E. Landsberg. Die Qlossе des Accursius und ihre Lehre vom Eigentum, 1883, S. 82 - 88.
Книги раздела Электронная библиотека


Головна сторінка  |  Література  |  Періодичні видання  |  Побажання
Розміщення реклами |  Про бібліотеку


Счетчики


Copyright (c) 2007
Copyright (c) 2022